— Ну вот допустим, — начал Бокий. — Я учил в школе историю, вы ее тоже учили через... страшно подумать, сколько лет...

— Примерно девяносто, — подсказал Климов.

— Ужас. Но что нам преподавали? Нас заставляли вызубрить имена, события и даты. Такой-то герой в том-то году сделал то-то. И никогда не говорили самого важного: почему. Какая цепь событий привела героя в эту точку пространства-времени? Какие объективные исторические процессы определили, что он поступит так, а не иначе? А ведь эти процессы решают все. Не герои делают историю — история выбирает себе героев. В одну и ту же точку всегда приходит сколько-то людей, похожих друг на друга. Похожих по жизненному опыту, что дает одинаковое видение цели, несмотря на разницу в происхождении, образовании и так далее. Любой из них может заменить нашего героя и сделать тот же выбор. Или они собьются в стаю и поддержат героя. Как окружение Муссолини. Как команда Гитлера, все эти «романтики в кожаных плащах» — так их звали немецкие газеты... Понимаете?

— Понимаю, к чему вы клоните, просто мне это не нравится. Это же тупик. А надо что-то делать!

— Мы делаем столько, сколько можем. Но совершать резкие движения — увольте, Сергей Сергеевич. Ну, убьем мы Гитлера. Чисто технически такое допустимо, хотя это покушение на законно избранного правителя демократической страны. В идеале Гитлера должны убрать его же камрады по партии. Но какой смысл в убийстве, если за ним не последует антифашистский переворот в Германии? А его не будет. У них там все хорошо. Они всем довольны. Положим, Гитлер им надоел, и они его прихлопнули. Но смены курса ждать не приходится — только небольшие коррективы. И зачем тогда?..

— Но даже если без холокоста обойдется, это уже огромное достижение!

— Здрасте-пожалуйста, — протянул Бокий. — Почему же обойдется? С чего вы так решили?

— Но ведь далеко не все в окружении Гитлера считают разумной антисемитскую повестку...

— Нет-нет, я о другом. Сколько они должны замучить евреев? Вы, кажется, говорили — миллионов шесть?

— Да, примерно столько.

— А хорошо ли будет, если их убьем мы?

— То есть как это — мы? — опешил Климов.

— Ну, не мы с вами, а Красная Армия.

— П-почему?! Зачем?!

— А вы представьте, что место Гитлера займет какой-нибудь технократ. Человек с холодной головой, который умеет считать. Весь крупный еврейский капитал нацисты уже прибрали к рукам, а какая может быть польза от рядового Мойши? Тот, кто мыслит по-государственному, ответит: сделать Мойшу рядовым германской армии!

— Но... Как?!

— Как всегда и как везде. После смерти Гитлера его объявят виноватым в том, что немцы э-э... погорячились. А так немцы-то симпатяги. Гонения на евреев будут свернуты, перед ними извинятся, начнут их облизывать, более того, зазывать в Германию со всего мира, и предложат им... — Бокий щелкнул пальцами. — Крым! Германия отдаст Крым под еврейское государство. А?! Как вам идейка? Наконец-то сбудется мечта богоизбранного народа... Понятно, что такое теплое место самим пригодится, но обещать — почему нет? И купятся они как миленькие.

— И?.. — тупо буркнул Климов.

— И шесть миллионов евреев убьем мы, потому что они пойдут воевать против Советской России. И это будут, между прочим, самые яростные бойцы германского Рейха. Немецкому обывателю не так уж нужна русская земля, даже с рабами впридачу, ему все-таки шкура дороже, а вот еврею кусочек Крыма — лакомый кусочек, пардон за каламбур.

Климов отвернулся. Перевесился через леер и уставился в воду.

— А всего-то убрали Гитлера, и вдруг такой пердимонокль, — добавил Бокий с нескрываемым сарказмом.

— Извините, но это только ваше мнение, — пробормотал Климов.

Просто чтобы сказать хоть что-нибудь. Выразить несогласие.

— Не только, — бросил Бокий.

Климов покосился на него. Он давно научился различать интонации начальника и понял: это мнение тех, кто повыше.

— То есть, альтернативы... Нет?

— Альтернатива есть всегда. Но ответственные политики, они как врачи. Не навреди, вот их принцип.

— Эти ответственные... То-то они вас расстреляли в тридцать седьмом, любезный Глеб Иванович, — процедил Климов. — Со второй попытки, сначала Сталин не утвердил.

— Ну, теперь все козыри у нас, — Бокий мягко улыбнулся.

— Кто знает, какие теперь у них козыри... — буркнул Климов.

Как в воду глядел, пардон за каламбур.

***

Климова взяли летом тридцать седьмого и начали сразу бить, жестоко, озверело, требуя, чтобы признался, чтобы разоружился перед партией, сволочь, чтобы рассказал, зачем обманывал руководство страны.

Климов понял: этим правда не нужна.

Но чего они хотят, никак не шло в голову, звенящую от ударов резиновой палки. Климов сначала требовал, чтобы дали очную ставку с тем, кто его оговорил... а когда сообразил, в чем может быть дело — замкнулся, ушел в себя, бормотал невнятное, погрузился в состояние забитой скотины, ничего не понимающей — лишь бы не сболтнуть лишнего.

Вот прищемили бы ему яйца дверью, раскололся бы как миленький.

Но обошлось. Сочтя, что подследственный достаточно, как это у них называется, «размят», заплечных дел мастера зачитали ему показания Додика, Михалыча, Геворкяна и так далее — и спросили, что он об этом думает.

Ну, правильно он все угадал.

С его подопечных, когда их находили по психушкам и тюрьмам, снимали только самые общие показания — кто да откуда, — то есть, толком не допрашивали. Это объяснялось режимом особой секретности, дальше всех провалившихся забирал под себя Спецотдел. И уже в Спецотделе — да, там человека очень подробно интервьюировал специально обученный следователь Розинский. Который тоже, как и его брат, терпеть не мог Климова, поскольку до всей этой истории жил-не тужил. Но бог с ними обоими, а так или иначе, из стен Спецотдела информация не уходила.