Грейс отыскивает дом, который высматривала под сгущающимся дождь-небом, что клонится и бледнит краски холмов. Хижина сухой каменной кладки, низенькая, в стороне от дороги, сторожат ее рослый падуб и терн, и собаки, что мотают языками и полаивают. Ей видно, как мелькают за изгородью рыжие волосы кого-то из детей. Троица псов бросается к ней, но она выставляет руку и велит им нишкнуть.

Стоит у двери. Открывает не та женщина. Они меряют друг друга взглядами, и женщина молвит, ты кто?

Она думает, ради всего святого, а ну говори.

Но не может она говорить, и тут покряхтывающий голос внутри говорит, кто там? И вот уж он, Боггз, заполняет собою дверной проем, помаргивает, на нее глядя, смотрит, не узнавая. И какой же он маленький, думает она. У нее в памяти он стог соломенный, ручищи, что сгребали все окрест. Теперь же смотрит она ему глаза в глаза и видит перед собою болвана. Видит, как тусклые эти глаза оценивают ее налитое тело. Как жиденькая подкова волос и бороды утратила рыжину. Тянется взглядом внутрь дома, слухом тянется уловить их звук, говорит себе, но ты же знаешь ответ.

Его тупеющие глаза говорят, я не знаю, кто ты такая.

А затем он выходит наружу и тянет дверь на себя, повертывает ее бережно за локоток и пускается шагать. Идем со мной, говорит.

Склоняется, сует кулак в мешок и сыплет корм курам.

Говорит, он болен или что? Скажи своему отцу, мне страсть как неловко за хлопоты и я скоро все починю. Тот злодей из Инча не сделал как обещал, а меня дураком выставил. Морока и докука с жизнью справляться в эти времена, и глаза мои меня подводят, сама видишь, и зрению моему все делается тускло. Но ты послушай, не хочу я быть хлопотным. У тебя своего лиха хватает, и пусть бы мы все весело двинулись в рай.

Эк он ей улыбается, и она смотрит на него странно, а когда он отвертывается, она всматривается ему в затылок, ищет отметину, какую сама там оставила. Оборачивается и видит рыжеголовую девочку, та шла за ними, словно один из Боггзовых псов. Боггз вдруг опять повертывается и говорит, эй, ты, иди в дом. Грейс смотрит, как девочка уходит к задним ступенькам, откуда продолжает смотреть, и Грейс думает: что-то в тебе навсегда останется этой девочкой, которая смотрит, как Боггз расхаживает по своему двору, если не спросишь его, и она смотрит на Боггза без ярости, чувствует, как слова подымаются в ней, эти слова она обязана произнести, бо если их не сказать, они никогда уже не скажутся, и она хочет сказать, что ты сделал с ними? Скажи, где они, бо она была тебе должна. Она без тебя ничего бы не сделала.

Она пытается волею выжать слова, но слова обрушаются под собственной тяжестью.

Дождь штрихует лицо ей, и Боггз смотрит на небо, моргает медленно и говорит, берлога твоя вверх по дороге? Ну и дождь. Могу одолжить тебе мешок, укроешь голову.

Этот молотильный камень, где сидит она, призывая скорбь. Призрачный ветер, что нашептывает вину, однако не отвечает. Она смотрит, как уходят из камней воспоминанья. Смотрит, что движется среди теней пустого дома. Как ясени на ветру плетут внезапные образы. Хочет орать на эти деревья, эти безмолвные камни, на эту дорогу, что не говорит, но что же сказать, чтоб случился ответ? Она приходит к странному успокоенью, оно гласит, может, есть они, а может, и нет, а если даже и нет их, ты все равно можешь их отыскать. Она помнит байку, рассказанную Сарой, когда Грейс была маленькой, об этом вот камне, мол, нечистый слетает и садится на нем что ни ночь, пока ты спишь, записывает все подробности твоей жизни. Книга судьбы, так зовет она его. Уж сколько всего тут прочла бы, думает она, если б умела читать на камнях.

Она вновь вчитывается в то, что Гвоздарь ей дал вместе со своим адресом. Напиши, и поглядим, может, я что услышу, и вот еще адрес священника. На случай, если я не отвечу, бо то значит, что пука за мною явился.

Его смех и взгляд, такой же тяжелый, как его руки, останутся с ней.

Голос Гвоздаря говорит, как попадет тебе скитанье в кровь, вывести его сложно. Ну и вот так-то. Чудная страна мы, разве ж нет? За все это время так и не научились за собою приглядывать. Стоять на своих двоих. Герои давным-давно подались в холмы. Не воюют за нас великие воины. И Бог махнул на нас рукой давным-давно. В его отсутствие пука шалит, и лишь дождю есть до нас дело, а какое с него утешенье? Лучше уж просто жить с тем, что есть. Куда б ни подался, ты есть ты. Разве ж не это всегда говорят? Я это к чему? Следи за собой.

Дрозд садится на ясень, и она следит за ним пристально, бо в полете его будет провозвещение. Следит, как дрозд вдруг устремляется к югу. Смеется она над собой. Ну конечно, уж это я знала.

Как быстро проходит год, и вот уж почти другой он. Уже осень 1849-го. Совсем скоро, думает она, тебе девятнадцать. Она была скиталицей и научилась видеть землю эту многоголосой и многоликою, и среди ее легионов стала считать, что не одна есть земля, а земель столько, сколько людей, и еще столько же их, что возникают со сменою наших жизней. Мы здесь под сотней мильонов солнц, и каждое солнце умирает под тем же беспредельным солнцем, что пылает в непреходящем таинстве.

Почти весь год провела она в южном Донеголе. Повидала обширные просторы глухомани заброшенными, повидала безумие в глазах тех, чей рок – помнить. И все же грядки, нарезанные на каждом холме, продолжают зеленеть, и мужчины, женщины и детвора гуляют без гнета теней. Праздно болтаются на поворотах и наполняют воздух трубочным дымом, болтовнею и сплетнями.

В месте под названьем Друмрат она видела, как престарелая лошадь пала на колени пред смертью своей и никто не бросился к ней с ножом.