Главное правило, говорит Волдырь, обустроить себе морду пса. Носи с собой напильник и обтачивай зубы. Глянь на мои, например. Надо выглядеть страшней всех вокруг. Лихо тогда глянет на тебя и сбежит. Опиливать зубы еще и развлеченье по ночам, когда больше заняться нечем.

Вот еще правило. Странствуй медленно. Спешить на пути своем по дорогам ни к чему, поскольку тот, кто спешит, опаздывает жить. Все эти новые люди, каких видать на дороге, ничего не понимают в странствовании. Ходят со слепым взглядом. Лучше идти по дороге медленно и слушать болтовню деревьев да птиц, тогда что-нибудь, может, узнаешь. А также углядишь разные возможности, когда они представятся.

Вот еще правило. Всегда мойся в холодной воде. Давно известно, что холодная вода лечит ломоту и боли. А еще ограждает от болезней. Но надо удостовериться, что вода чистая, а не бурая с болота, потому что в такой есть отложения, какие проникают под кожу и разъедают мозги. Если кажется, будто я странноватый на голову, это оттого, что я вырос в местах, где вода только бурая.

Вот еще правило, коли говорить о нечистоте: держись подальше от железа, особенно от чугуна. Почему, не знаю. Близко не подходи, не садись и не прикасайся. В них есть заразные примеси, от каких под кожей раздраженье. И головные боли. Много боли в голове я себе заработал, опираясь на старые ограды.

Вот еще правило. Смотри, из какого колодца пьешь. Иногда в них бывают больные звери, которые туда упали. Лежат там и гниют в воде, от этого в ней загрязненья, а потому пьешь ты ту хворь, которая зверя убила. Я знаю по крайней мере двоих, кто умер от мозговой гнили, какая передалась от больной скотины. Я б сказал, первым делом хорошенько понюхай колодец, если получится. Затем осмотри воду.

Вот еще правило. Нет никаких правил. Оп! Дело теперь к худшему. Страна голодает. Мир катится нахер. Старые времена ушли, понимаешь, о чем я? Мы катимся к худшему. Вот что я думаю. Но что б там Господь всемогущий на небесах ни желал, пусть Ему будет так, лишь бы за старым Волдырем присматривал.

По ночам она слушает, как он разговаривает с собой, несуразные слова, беседы с покойниками. А затем приходит ночь, когда слышно, как некто – кажется ей, мужчина – пытается забраться на чердак. Она берется за нож, прикидывает, не пригласил ли Волдырь сюда какого-нибудь своего дружка ее обокрасть. Волдырь крадется к двери на чердак, а следом она слышит стук, кряхтенье и матерщину.

Волдырь шепчет, я только что какого-то мудака с лестницы сбросил.

Она уверена, что слышит вдали плач младенца. А может, это кот, думает она, иногда не уловишь разницу.

Она думает о старых байках скитальцев, какие слыхала у очага в Блэкмаунтин, от тех, кто проводил ночь в чужом доме; вечное предложение крова и уюта. Дивных-пука под личиной чужаков люди в дом приглашали, таково было гостеприимство. Минули те дни, а может, все это выдумки, и не славно ль было давать укрытие от холода всем и каждому, но как знать наверняка, что это не ночные побродяги, кто обкрадет тебя, даже если при них ребенок?

Волдырь спит под дверью – на всякий случай, говорит он, может, их там еще есть. У тебя палка или что другое имеется? Надо стеречь место, где спишь, пуще жизни. Ты меня впустил, но ты редкий хороший малый. Если их пустить, они тебя оберут, а то и порежут. Надо показать им, кто тут главный.

Просыпается она, заслышав, как Волдырь роется у нее в суме. Шума столько, что и целый дом перебудить хватит, не говоря уж о кашле. Она машет ножом у него перед носом, он сдает назад.

Говорит, у тебя, значит, нож был всю дорогу. Я просто не даю тебе расслабляться, парнишка.

Она смотрит, как он пятится к чердачной двери, затем спускается по лестнице. Когда остаются видны лишь голова и плечи, он останавливается с улыбкой, и она думает, что, возможно, запомнит это лицо навеки, как рот его гранен яростными зубами, но вместе с тем как не в силах Волдырь спрятать этот взгляд утраты в глазах.

Выкрикивает, держись в тепле, парнишка! Я чую лихо в воздухе. Передай всем, Волдырь говорит оп!

Колли говорит, вот погоди, сама увидишь, он сегодня вернется с остальными. И она шагает, пока не находит на чьем-то узком крестьянском дворе хлев, пол в нем сухой, и потому сойдет, и теней здесь хватит, чтобы днем в них спрятаться. Она ощущает, как повертывается в воздухе острие ножа, бо, что ни ночь, делается холоднее, и кто вообще сказал, что сейчас весна?

Она лежит на старой тряпке, испятнанной плесенью, держит одеяло у самой шеи, поверх натягивает джутовые мешки. И все равно холод заходит в двери, и взбирается на нее верхом, и дотягивается по полу цепкими своими руками. Она лежит без сна, думает о грядущем утре и не обращает внимания на то, какие там твари по ней снуют.

Днем тихая, как мышь, бо ферма принадлежит суровому дядьке. Когда он заходит в хлев, она стоит в углу, затаив дыханье. Смотрит, как он гонит от своих дверей чужака за чужаком, спальпиней ли, нет ли, просящих работы или кроху еды. Смотрит, как сидит он на табурете в углу двора, чинит упряжь, пальцы уверенные и терпеливые, зато прыткие и грубые с загривками его детворы, толкает он их да тягает, орет, как на собак. Как бы хотела она подойти к его двери, но у такого драчуна ничего не попросишь, а потому она прикарманивает кое-какие запчасти от плуга, чтобы продать их потом в каком-нибудь городе, собирается уйти поутру. Просыпается на рассвете, Колли за нее принимается. Давай быстрей, мук, говорит он, мне надо отлить. Сонно выбирается она из сарая и не слышит, пока не становится слишком поздно, шагов у себя за спиной, получает незримым кулаком, что вдруг вбивает весь мир во тьму.