Паломники были недалеко от переправы Васудевы, когда маленький Сиддхартха снова заставил мать сделать остановку: он устал. Камала тоже утомилась и, пока мальчик карабкался на банановое дерево, прилегла на землю, прикрыла глаза и задремала. Вдруг она жалобно вскрикнула. Мальчик испуганно посмотрел на мать, увидел, как побледнело от ужаса ее лицо, увидел, как выскользнула из ее одежд маленькая черная змейка.

Изо всех сил бежали они по дороге и были уже рядом с переправой, когда Камала рухнула на землю и не смогла подняться. Ребенок обнимал и целовал мать и жалобно кричал, и она тоже, как могла, кричала и звала на помощь, и наконец крики их достигли ушей Васудевы, стоявшего у переправы, и поспешил на голоса, взял женщину на руки, понес к лодке — мальчик бежал рядом, — и вскоре они были уже в хижине, где в это время Сиддхартха разводил огонь, сидя у очага. Он поднял глаза и сперва увидел только лицо мальчика, удивительно похожего на него, — лицо, напоминавшее о прошлом. Потом он увидел Камалу. Она лежала без сознания на руках перевозчика, но он сразу узнал ее. Он понял, что мальчик, так похожий на него, его собственный сын, и сердце сжалось в его груди.

Ранку от укуса промыли, но она вскоре почернела. Тело Камалы отекло; они влили ей в рот целебное питье, и сознание вернулось к ней. Она лежала в хижине на постели Сиддхартхи, и над ней, склонившись, стоял сам Сиддхартха — тот, кто когда-то так любил ее. Это казалось ей сном. Улыбаясь, смотрела она в лицо друга… Постепенно вспоминая то, что произошло с ней, она вспомнила укус и испуганно позвала мальчика.

— Он рядом с тобой, не беспокойся, — сказал Сиддхартха.

Камала смотрела в его глаза. Она говорила с трудом, яд действовал.

— Ты постарел, милый, — сказала она, — и поседел. Но ты похож на того молодого самана, который когда-то без одежды, с запыленными ногами пришел ко мне в сад. Ты похож на него много больше, чем тогда, когда ты оставил меня с Камасвами. Ты похож на него глазами, Сиддхартха. Ах, и я тоже стала старой, старой… ты еще узнаешь меня. Сиддхартха улыбнулся ей:

— Я узнал тебя сразу, Камала, любимая. Камала взглядом указала на мальчика:

— А его ты тоже узнаешь? Это твой сын. Глаза ее стали безумными и закрылись, ребенок плакал. Сиддхартха посадил его к себе на колени, не утешал, гладил его волосы. Это детское лицо напомнило ему молитву брахманов, которую он выучил, когда сам еще был маленьким ребенком. Медленно, нараспев он начал читать, — из прошлого, из детства приходили к нему слова молитвы. И под ее напев мальчик затих, несколько раз еще всхлипнул и заснул. Сиддхартха уложил его на постель Васудевы. Васудева стоял у очага и варил рис. Сиддхартха взглянул на него, и Васудева, усмехаясь, ответил взглядом.

— Она умрет, — тихо сказал Сиддхартха. Васудева кивнул, отсветы огня пробежали по его доброму лицу.

Камала еще раз пришла в сознание. Боль изменила ее лицо, глаза Сиддхартхи читали муку в изгибе ее губ, на ее побелевших щеках. Он читал эти знаки безмолвно, внимательно, сосредоточенно, погрузившись в ее страдание Камала чувствовала, ловила его взгляд. Глядя в его лицо, она произнесла:

— Теперь я вижу: твои глаза тоже изменились. Они стали совсем другими… С чего же я взяла, что ты — Сиддхартха… Это ты и это не ты.

Сиддхартха молчал, мягко глядя в ее глаза.

— Ты достиг этого? — спросила она. — Ты нашел мир и покой?

Он улыбнулся и положил ладонь на ее руку,

— Я это вижу, — сказала она. — Я это вижу. И я тоже найду мир…

— Ты нашла его, — прошептал Сиддхартха Камала не отрываясь смотрела в его глаза, все думала о том, что собиралась идти к Готаме, чтобы увидеть лицо Совершенного и дышать его покоем, и вот вместо Готамы она нашла Сиддхартху. И это было хорошо, так же хорошо, как если бы она увидела того. Она хотела сказать ему это, но язык больше не слушался… Она молча смотрела на него, и он видел, как в ее глазах угасала жизнь. И когда эти глаза наполнились последней болью и последняя дрожь пробежала по ее телу, его пальцы прикрыли ей веки.

Долго сидел он, глядя в ее уснувшее лицо. Долго смотрел на ее рот: старость, усталость; высохшие губы — и вспоминал, что когда-то, в годы своей весны, он сравнивал этот рот со свежеразломленным плодом. Долго сидел он, вглядываясь в бледное лицо, в скорбные морщины, впитывал в себя черты ее лица, и видел свое лицо таким же запрокинутым, таким же белым, таким же безжизненным, и одновременно видел их лица юными, с алыми губами, с горящими глазами, и его насквозь пронизывало ощущение одновременности существования, ощущение вечности. В этот час он глубоко, глубже, чем когда-либо, почувствовал неуничтожимость каждой жизни, вечность каждого мгновения.

Когда он поднялся, его уже ждал приготовленный Васудевой рис, но есть Сиддхартха не стал. В сарае, где они держали коз, старики постелили себе соломы, и Васудева лег спать. А Сиддхартха вышел и всю ночь просидел перед хижиной, слушая реку, вглядываясь в прошлое, окутанный картинами разных времен своей жизни и взволнованный ими. Иногда он поднимался, подходил к двери хижины и прислушивался, спит ли мальчик.

Рано утром, еще до восхода солнца, Васудева вышел из сарая и подошел к другу.

— Ты не спал, — сказал он.

— Нет, Васудева. Я сидел здесь, я слушал реку. Она много сказала мне, она наполнила мою душу исцеляющими мыслями, мыслями о единстве.

— Ты страдал, Сиддхартха, но я вижу, что печаль не вошла в твое сердце.

— Нет, милый, как же могу я быть печален? Я был богат и счастлив, я стал еще богаче и счастливее. Мне подарили моего сына.

— Да будет твой сын и мне в радость. Но теперь, Сиддхартха, пойдем работать, многое надо сделать. Камала умерла на той же постели, на которой когда-то умерла моя жена. И мы сложим ей погребальный костер на том же холме, где я похоронил мою жену.