Спросит милый про меня:

Померла наша Даша

В чистом поле под кустом.

Мы состроим гроб дубовой со крестом;

Мы насыплем ей могилу со цветом'.

Теперь уже слезы показались на глазах у сострадательной царевны, так ей стало жаль безвременно умершую девицу, не дождавшейся своего любимого и призрачной тенью бродившую по полю. Да и себя Ксении стало жаль — давно ей было пора идти замуж, да не везло ей с женихами. Оказалось, что быть дочерью русского царя это скорее беда, чем сказочное счастье, ибо царевна могла выйти замуж только за представителя царского рода православной веры и мало женихов соответствовало этому требованию. Но ее заботливый отец взялся энергично устраивать ее судьбу.

Первым кандидатом в мужья Ксении Годуновой оказался принц Густав Шведский, сын шведского короля Эрика XIV. Борис обещал дать ему в удел Калугу, поскольку одно из условий брака заключалось в том, что Ксения должна остаться жить на родине: «у светлейшего великого князя одна только дочь наша государыня, отпускать её как-либо нельзя».

Густав приехал в Москву в 1598 году, но произвел не самое приятное впечатление на потенциальных родственников. Он оказался любителем разгульной жизни, да еще привез с собой любовницу. Но самое главное, — он отказался переходить в православие. В итоге Борис разорвал помолвку, и отослал Густава в Углич, дав, впрочем, довольно приличное содержание.

После неудачи со шведами, Борис Годунов обратил свой взгляд в сторону Священной Римской империи, затеяв переговоры о браке Ксении с эрцгерцогом Габсбургом. Осенью 1599 года к Максимилиану, брату императора Рудольфа II было отправлено посольство во главе с дьяком Власьевым. Переговоры о сватовстве начались в городе Пльзень.

Русская сторона требовала полной секретности в таком деликатном вопросе как сватовство к царевне Ксении, но родственники императора заявили о необходимости посоветоваться с королем Испании Филиппом II и королем Польши Сигизмундом III. Император Рудольф II, властитель довольно увлекающийся, подумывал даже о том, чтобы самому жениться на дочери «московита», тем более что в качестве приданного предлагалось на сей раз Тверское княжество в «вечное владение» и раздел Польши. Но даже могущественный Рудольф не мог бы бросить свою Священную Римскую империю и переехать из Праги жить в Московию.

Однако, переговоры с Габсбургами продолжались, и на сей раз в центре обсуждения оказалась кандидатура еще одного эрцгерцога Максимилиана Эрнста Австрийского из штирийской ветви Габсбургов — он был сыном Карла II Австрийского, правителя Внутренней Австрии, кузеном императора и братом польской королевы Анны. В его случае все застопорилось снова из-за проблемы вероисповедания, и все эти проволочки все больше удручали дочь царя Бориса.

Родственница Годуновых дворовая боярыня Домна Богдановна Ноготкова, присматривающая за высокородными девицами, заметила слезы Ксении с лавки, на которой сидела возле окна с цветными стеклами, и поспешно сказала:

— Ой, ты боярышня Пронская, опечалила ты царевну. Совсем закручинилась наша лебедь белая. А ну, спой нам песню повеселее!

Мария Пронская согласно кивнула головой и с задором начала выводить:

Как у голубя как у сизого

Золотая голова,

У голубушки у сизой

Позолоченный венец.

Позавидовал, позавидовал

Разудалый молодец:

Кабы эта, кабы эта

Моя сужена была.

Я бы ее, я бы ее, я бы ее

Урядил,

Епанечку, епанечку

Ей сошил.

Золотой парчой, золотой парчой

Покрыл,

Соболями, соболями, соболями

Опушил.

Ты красуйся, ты красуйся,

Моя суженая,

Ты красуйся, ты красуйся,

Моя ряженая!

Едва боярышня Маша Пронская допела последний куплет, две створки сводчатой горной палаты царевны услужливо раскрыли стрельцы, стоящие в передней на карауле и вошла царица Мария в сопровождении толпы прислужниц и доверенной боярыни Марии Пожарской. Женщины из дворцовой свиты были одеты довольно скромно, а вот будний наряд супруги Бориса Годунова даже без царского венца поражал своей роскошью и богатством. Светлые волосы царицы были покрыты высокой кикой — головным убором замужней женщины — с навершием в виде копытца, расшитого крупной бирюзой и сапфирами. Летний опашень с частыми алмазными пуговицами портнихи щедро украсили по краям золотым шитьем, оно имело круглое накладное ожерелье из собольего меха с большой жемчужной брошью посередине. Малиновый летник струился из опашня блестящим заморским атласом и выгодно подчеркивал изящные формы тела своей владелицы. Возраст властительницы Кремля приближался к пятидесяти годам, однако она могла с легкостью затмить многих молодых красоток величественностью своего облика и тонкостью красивых черт лица, которые не расплылись со временем и сохраняли свою прежнюю привлекательность.

Доверенная боярыня Пожарская что-то прошептала кляузное на ухо царице и, подойдя к дочери, Мария Григорьевна сначала неодобрительно посмотрела на девушек, окружающих царевну, а затем резко сказала:

— Снова привечаешь у себя трещоток, Ксения. Говорила же тебе, чтобы не водилась с ними. А ты ослушалась меня, пошла против материнской воли!

— Матушка, мы собрались ради богоугодного дела, вышиваем пелена для Успенского собора к Троице, — смущенно произнесла Ксения, стараясь смягчить недовольство матери скорее ради того, чтобы уберечь от ее гнева своих подруг, чем себя.

Но благие намерения царевны Ксении не нашли отклика у ее матери. Слишком хорошо знала царица Мария, что большинство московских бояр не смирилось с народным избранием на царство Бориса Годунова, роптали на выбор участников Земского собора, и особенно мрачно она смотрела на княжну Анну Репнину, младшую сестру жены князя Василия Шуйского Елены. Шуйские из рода Рюриковичей были главными претендентами на русский трон помимо Годуновых, и Мария Григорьевна подозревала, что княжна Анна пользуется дружбой с доверчивой Ксенией, чтобы шпионить в Кремле в пользу своей сестры.