Я вешаю трубку и качаю головой, не глядя на маму.

— Пока ничего.

Анна, вздохнув, опускает голову. Дедушка подозрительно смотрит на меня, но ничего не говорит.

— Тогда я, пожалуй, пойду. Не буду мешать вам заниматься делами, — тихо произносит мама и начинает вставать.

— Подожди, — говорю я. — Нам надо кое-что обсудить.

Достаю из внутреннего кармана белый конверт и говорю:

— Это письмо, которое передал нам с тобой князь Черепов. Я хочу, чтобы мы его прочитали.

— При мне? — спрашивает князь.

— У меня нет от вас секретов, ваше сиятельство. Там может быть ценная информация.

— Если там будет что-то важное, ты ведь наверняка мне расскажешь. Но ты сам сказал, это письмо для вас. Меня оно не касается, — слегка сведя брови, говорит Григорий Михайлович. Немного помедлив, он добавляет: — Дела делами, но это личное.

— Вы правы. Тогда я пойду провожу маму до комнаты, — говорю я, убирая конверт.

Князь молча кивает и включает компьютер и углубляется в чтение каких-то документов. Я беру маму за руку, и мы выходим из кабинета. Молча идём по коридорам, пока не добираемся до спальни. Анна смотрит в пол и выглядит так, будто её вовсе не волнует, куда и зачем мы идём.

Украдкой поглядываю на неё и не знаю, как смогу сообщить ей страшные новости. Я и сам ещё не до конца осознал эту мысль. Но чем дольше я скрываю, тем будет хуже. Ведь рано или поздно она узнает и поймёт, что я обманывал её.

Я скажу, но не сейчас. Нельзя забывать, что мама беременна. Пусть она мысленно подготовится к удару. Ведь она и сама понимает, что чем дольше мы ждём, тем меньше надежды в любом случае.

— Что в этом письме? — спрашивает мама, когда мы заходим в комнату.

— Сам не знаю, — отвечаю я, закрывая дверь. — Сейчас прочитаем.

Мы садимся рядом на диван. Я открываю письмо и вижу, что оно написано от руки — почему-то я такого не ожидал. Думал, что секретарь или кто-то ещё напечатал слова князя. Впрочем, разумно — он не хотел никому доверять ни наш общий секрет, ни эти слова.

Почерк кривой и слабый, будто писал ребёнок. Выглядит так, будто Альберт Олегович писал это из последних сил.

Я начинаю читать вслух:

'Александр и Анна!

Я сожалею. О том, что мы так и не узнали друг друга. Мы были врагами, хотя могли бы стать семьёй. Всё, что случилось — это чудовищная ошибка, смешанная с чьим-то злым умыслом.

Анна, я был бы счастлив назвать тебя дочерью.

Александр, таким внуком я бы гордился. И горжусь.

Также передайте князю Грозину, что я никогда не видел в нём врага. Да, мы воевали. Но это была не наша война. Я говорил ему это, но он мне не поверил. Может быть, теперь он прислушается к моему голосу из могилы.

Я мог бы написать ещё много, но у меня мало времени, поэтому хочу сказать то, что действительно важно.

Уверен, Анна, ты знаешь, по какой причине Сергей был вынужден жениться на Виктории. Но я докопался до правды. Всё было ложью. Когда Вика якобы забеременела от Сергея, она находилась в Европе. Доказательства лежат в кейсе.

Я не стал расторгать их брак по разным причинам. Но если бы я знал, к чему мы в итоге придём — сделал бы это не задумываясь.

Простите меня.

Александр, я верю в тебя.

Твой дед, князь Ч.'

Когда откладываю письмо, несколько мгновений не могу вдохнуть. Сердце колотится так, будто я пробежал марафон. Сложно оставаться спокойным, когда чувствуешь столько сожаления в словах умирающего.

Что я испытываю в ответ, кроме сочувствия? Решительность. Готовность исполнить данное Альберту Олеговичу слово и защитить его род.

«Наш род», — думаю я и даже вздрагиваю. Впервые подумал о роде Череповых как о «нашем».

«Нашем с кем? С покойниками?» — мрачно усмехается внутренний голос.

Да уж, кроме Галины и её детей, никого в роду не осталось… Ну, не считая дальних родственников. Надеюсь, никто не вытащит их из глубинки в надежде заявить их право на титул.

А то это вполне рабочая практика — посадить во главе того, кто имеет право, и сделать его марионеткой.

— Грустные слова, — произносит мама. — Но мне приятно было слышать первую часть. Что насчёт Вики… Я и так всегда это знала.

— Но теперь у нас есть доказательства. Мы сможем окончательно закрыть вопрос с её правом на титул и наследство Череповых, — говорю я.

— Ты, как всегда, о делах, — качает головой мама.

— Не подумай, я тоже растроган. Просто не показываю, — убирая письмо в конверт, говорю я.

— А почему? До аварии ты гораздо чаще проявлял эмоции.

— Я стал другим, мама. Но по-прежнему люблю тебя, — говорю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать её в лоб.

Провожу с ней какое-то время, а потом направляюсь в кабинет дедушки. Дворецкий останавливает меня по дороге и говорит: