– О боже! – стала причитать Сидони. – Если сегодня будет лить так же, как вчера, что же мы будем делать?

Альберта пожала плечами, ее темные волосы рассыпались по спине. Детям достались от матери тонкие черты лица и необыкновенно очаровательная улыбка. Сейчас она следовала за мужем, не отрывая завороженного взгляда от ног дочери, мерно покачивающихся на руках у Шамплена, словно в них еще теплилась жизнь. Они вышли на дорогу, которая вела от озера к Сен-Приму: старенькая прямая тропинка, в конце которой виднелся их дом, окруженный амбаром, овчарней и сараем. Вода все прибывала.

– Пойду запрягу Звонка, чтобы отвезти малышку в деревню, – сухо сказал Шамплен.

– Папа, а про дедушку ты подумал? – взволнованно спросила Сидони. – Плохая новость обрушится на него как снег на голову – ты ведь попросил Жактанса всем рассказать!

Фердинанд Лавиолетт, отец Альберты, будучи вдовцом вот уже шесть лет, жил в небольшом домике на окраине Сен-Прима, напротив одной из муниципальных школ.

– Ты права, нужно ехать как можно скорее, – согласился отец.

Все трое зашли в сарай, механично, словно роботы, с наполненными ужасом и болью глазами. Звонок, уже довольно старый конь, был привязан здесь, в небольшом стойле. Животное приветствовало их пронзительным ржанием.

– Ты чувствуешь смерть, парень, – проворчал хозяин.

Двое женщин стали быстро застилать тележку соломой; все это время Шамплен не выпускал дочь из рук. Наконец он смог уложить ее, и в этот момент нечеловеческий стон вырвался у него из груди.

– Кажется, что она просто спит, – прошептала Альберта. – Если господина кюре не окажется дома, нас нужно будет отвезти к Матильде. Я поднимусь за чистым бельем для моей малышки.

– Не ходи, мама, я сама принесу все, что нужно, – прервала ее Сидони. – Мы наденем на Эмму мое белое платье. Я возьму свой парикмахерский набор. Мы с Матильдой сделаем из нее красавицу.

Возможность позаботиться о своей сестре и говорить о ней, как о живом человеке, успокаивала ее, не позволяя упасть в пропасть отчаяния.

Кюре тревожно вглядывался в надвигающийся неотвратимый апокалипсис. Шел ливень, шквальный ветер свирепствовал вокруг, а до самого горизонта разлилось огромное свинцовое озеро, по которому время от времени пробегали устрашающие волны.

Священник как раз выходил из церкви, когда увидел, что к нему со всех ног спешит Жактанс Тибо – мужчина казался необычайно взволнованным.

– Господин кюре, Эмма Клутье утонула! – крикнул он срывающимся, почти жалобным голосом. – Горе моим несчастным соседям! Ее нашел Паком. Думаю, нужно идти к ним.

А вот и первая жертва непогоды – невинное дитя, которого некогда окрестил кюре.

Не задавая лишних вопросов и не взывая к Господу, кюре немедленно направился к ферме Шамплена, крепко сжимая в руке свой большой черный зонт. Чуть помедлив, Жактанс отправился вслед за ним.

– Знаете, господин кюре, мне нужно будет отвести своих коров на луга Озиаса Руа: до него-то вода никогда не доберется.

– Пожалуй, так будет лучше. Озиас не откажет тебе в помощи. Нам нужно держаться друг за друга – это только начало. Но уже сейчас жителям Сен-Метода приходится гораздо тяжелее нашего.

Накануне в Робервале, расположенном в семи километрах от озера, в верхнем течении реки Тикуапе, священник встретил местного знакомого кюре. Тот показал ему письмо, которое он как раз собирался отправить в газету Progres du Saguenay [4] ; но уверенности в том, что письмо когда-то будет опубликовано, у него не было.

Начиная с прошлой недели, деревня Сен-Метод превратилась в настоящее море. Мы продвигаемся по дорогам на наспех сколоченных лодках. В нижней части деревни полы в домах на два-три фута погружены в воду. Двадцать пять семей вынуждены были покинуть свои жилища, чтобы искать приюта в соседних деревнях. В наиболее высоких точках деревни подвалы в домах полностью погружены под воду. Дорога, ведущая от Сен-Фелисьена к Мистассини, а также другие, менее значимые пути коммуникаций заблокированы. Можно перемещаться лишь в сторону Нормандена, с трудом пересекая на лодке ручей, ширина которого сейчас достигла 250 метров [5] .

Нагнувшись над сиденьем своей повозки, Шамплен еще издалека разглядел силуэты кюре и своего соседа. Он вел лошадь под дикое блеянье своей отары, доносившееся из запертой овчарни. Позади него, укрывшись защищающим от ливня брезентом, Альберта и Сидони тихо молились, сидя на соломе рядом с телом малышки Эммы. У Шамплена было такое чувство, будто его прокляли, изуродовали его тело, разорвали душу; но плакать он не мог, он просто задыхался от бессильной злости. «Господи Боже, за что же ты нас так наказал, что мы натворили? Что я натворил?» – все повторял Шамплен.