Вздыхаю и лишь качаю головой.

— Что же произойдет тогда, Хэдди? Что, если это и будет его выбором?

— Ну… — она тянется ко мне и сжимает мою руку, — …пока нет ответов, так что это спорный момент. К тому же, ты должна дать ему преимущество сомнения… на днях он был шокирован, расстроен, зол, когда она его огорошила… но он хороший человек. Посмотри, какой он с мальчиками.

— Знаю, но тебя там не было. Ты не видела, как он отреагировал, когда…

— Знаешь, что я тебе скажу? — говорит она, прерывая меня и поднимая две рюмки текилы, стоявшие нетронутыми на барной стойке перед нами. Смотрю на нее, пытаясь понять, почему она вдруг хочет выпить за разговор по душам, но поднимаю рюмку. — Скажу так: никогда не смотри на мужчину свысока, если он не у тебя между ног.

Прыскаю от смеха. Я должна была бы уже привыкнуть к ней, правда, должна была бы, но она постоянно удивляет меня и заставляет любить ее еще больше. Перестаю смеяться и смотрю на нее.

— Одну на удачу…

— И одну для храбрости, — заканчивает она, когда мы выпиваем алкоголь.

Я рада обжигающему ощущению, рада находится здесь и сейчас со своей лучшей подругой, и когда прокручиваю в голове то, что, черт возьми, она только что сказала, смотрю на нее краем глаза.

— Если только он не между твоих ног, да? Это старая семейная поговорка? Которая передается из поколения в поколение?

— Да, — говорит она, скривив губы и борясь с улыбкой, которую я знаю. — Никогда не беспокой мужчину, когда он тебя вкушает.

— Хэдди, — смеюсь я. — Серьезно?

— Я могу продолжать в том же духе всю ночь, сестренка! — она снова чокается со мной бокалом, мои щеки ужасно болят от улыбки. — А вот еще одна. Когда твоя лучшая подруга грустит, твоя задача — заставить ее напиться и отправиться танцевать.

— Ну, — говорю я, соскальзывая со стула и уделяя минуту тому, чтобы комната перестала вращаться, — думаю, что это охрененно прекрасная идея!

Хэдди расплачивается и вызывает такси, мы неуклюже направляемся к входной двери. И я отговариваю себя от того, чтобы заставить ее отвезти меня в дом Колтона, потому что прямо сейчас я действительно хочу Колтона — хорошего, плохого — любого.

— Пойдем, нам пора. Три часа в баре — это слишком долго, — говорит она, обнимая меня и помогая достойно дойти до выхода.

И как только мы выходим из бара, темное ночное небо взрывается шквалом ослепительных вспышек камер и криков.

— Каково это, когда вас называют разлучницей?

— Неужели вы не чувствуете никаких угрызений совести из-за Колтона и Тони?

— Не лицемерие ли, что вы пытались заставить Колтона бросить ребенка, когда сами зарабатываете этим на жизнь?

И они продолжают нападать на меня. Один за другим, один за другим. Чувствую себя в ловушке, Хэдди пытается провести меня сквозь скопление камер и микрофонов, вспышек и презрения.

Полагаю, пресса меня нашла.

Колтон

— Ты, нахрен, издеваешься надо мной? — борюсь с желанием что-нибудь разбить. Это желание управляет каждой моей чертовой эмоцией, заставляя жаждать звука разрушения. Звука моей взрывающейся гребаной жизни.

Мой разум выталкивает образы, мелькающие в нем последние пару дней.

Анализы крови, ДНК-маркеры и чертовы тесты на отцовство.

Гребаные стервятники поедают Тони с ее дерьмовой ложью и крокодильими слезами как свежее мясо.

Вместе с Джеком и Джимом (Прим. переводчика: речь идет о названии виски «Джек Дэниэлс» и «Джим Бим») я так устал смотреть на свою жизнь сквозь дно пустого стакана, что вместо этого, я выбираю вариант пить прямо из чертовой бутылки.

А еще есть Райли.

Чертова Райли.

Маленькие частички ее повсюду. Простыни, которые все еще пахнут ею. Заколка для волос на тумбочке в ванной. Банки с ее любимой диетической колой, идеально расставленные в холодильнике. Ее Kindle на тумбочке (Прим. переводчика: Kindle — серия устройств для чтения электронных книг). Ее волосы на моей футболке. Доказательство того, что ее совершенство существует. Доказательство того, что кто-то настолько хороший — настолько чистый — на самом деле может хотеть кого-то вроде меня — сгнившего и испорченного с большой буквы.

Я хочу, нуждаюсь, ненавижу, что хочу, ненавижу, что она мне так чертовски нужна, но я не могу этого сделать. Не могу втянуть ее в этот гребаный ливень дерьма, обрушившийся на меня, не хочу, чтобы она имела дело со съехавшим мной, даже если мне это и ненавистно, пока мне не удастся прокрутить все это в голове. Пока я не смогу контролировать эмоции, управляющие моими действиями.

Пока не получу отрицательный результат ДНК-теста.

Моя мама была чертовски права. Чертовски права, а она знала меня только восемь из моих тридцати двух лет… и если это ни о чем не говорит, не уверен, что еще может. Меня невозможно любить. Если кто-то любит меня — если я позволяю кому-то подойти слишком близко — мои собственные демоны тоже начнут на них нападать. Пробираться сквозь мои трещины и находить способ их разрушить.