Тони поднимает глаза от телефона, где она все это печатает, и спрашивает:

— А как насчет потери памяти?

— Это не их дело, — говорит Колтон, снова взглянув на Бэкса, без слов понимая, происходящее между ними. — Это все. — Тони отрывает взгляд от телефона и смотрит на Колтона так, словно не понимает. — Теперь можешь идти, — говорит он ей, и мне приходится скрыть шок на лице от ее неожиданной отставки.

Тони вскидывает голову и засовывает телефон в сумочку.

— Что же, эмм, ладно, — говорит она с покрасневшими щеками, и направляется к двери.

— Эй, Тон? — слова Колтона останавливают ее, и едкость в его тоне чертовски меня удивляет.

— Да? — спрашивает она, поворачиваясь к нам боком.

— После того, как опубликуешь пресс-релиз, можешь собирать свои вещи и возвращаться домой.

Она наклоняет голову и смотрит на Колтона с недоумением на лице.

— Все нормально. Будет лучше, если я останусь здесь и разберусь со СМИ…

— Нет, — говорит Колтон. — Не думаю, что ты понимаешь, о чем я. — Язык Тони вырывается наружу и облизывает нижнюю губу, ее нервы начинают сдавать. Она делает шаг к кровати, когда Колтон начинает объяснять. — Мы знаем друг друга, сколько? Большую часть нашей жизни? Достаточно долго, чтобы ты поняла, что я не люблю, когда меня нагибают. — Колтон наклоняется вперед, ее глаза расширяются, а я, не веря своим глазам, задерживаю дыхание. — Ты поимела меня, Ти. И что более важно, ты поимела Райли. И это? Это я определенно помню. Игра окончена. Пакуй свое дерьмо. Ты уволена.

Слышу, как Бэккет втягивает воздух. В то же время Тони бормочет:

— Ч-что? Колтон, ты…

— Оставь это. — Колтон поднимает руку, останавливая ее, и разочарованно качает головой. — Оставь свои нелепые оправдания и уходи, пока не сделала себе еще хуже.

Она только смотрит на него, смаргивая слезы, прежде чем взглянуть на Бэккета, развернуться на каблуках и выбежать из палаты.

Смотрю, как она уходит, пытаясь понять, каково это — оказаться на ее месте. Потерять и работу, и мужчину, которого ты считаешь своим.

И когда я слышу, как выдыхает рядом Колтон, мне действительно жаль ее.

Ну… не то чтобы очень.

Приглушенный звук вытаскивает меня из сна. А я так устала — так хочу погрузиться в слепящее забвение, потому что очень мало спала за последние две недели — что закрываю глаза и списываю это на урчание двигателя самолета. Но теперь, проснувшись, когда я слышу это во второй раз, знаю, что ошибаюсь.

Открываю глаза, поражаясь тому, что вижу. Образ моего безрассудного плохого мальчика — глаза крепко сжаты, зубы кусают нижнюю губу, а лицо окрашено горем, стекающим по его щекам — полностью разрушен в безмолвной тишине. На мгновение застываю в нерешительности.

Я не уверена, потому что в последние несколько дней не чувствовала между нами связи. С одной стороны, мне кажется, он пытается оттолкнуть меня — держать на расстоянии вытянутой руки — поддерживая лишь легкомысленные разговоры. Говоря, что у него болит голова, что ему нужно поспать, как только я заводила речь о чем-то серьезном.

А потом были странные моменты, когда он думал, что я не обращаю на него внимания, и я замечала, что он смотрит на меня через окно палаты с выражением болезненного благоговения, с тоской, пронизанной грустью. И этот странный взгляд всегда вызывал у меня озноб.

Он всхлипывает и медленно открывает глаза, боль в них так очевидна, мой взрослый мужчина изранен слезами испуганного маленького мальчика. Он на мгновение отводит взгляд, и я вижу, как он пытается собраться, но только зажмуривается и плачет еще сильнее.

— Колтон? — поднимаюсь из своего кресла, находящегося в откинутом положении, начиная протягивать руку, но затем в неуверенности отступаю, потому что в его глазах отражается абсолютная опустошенность. На мою неуверенность отвечает Колтон, глядя на мою руку и качая головой, будто лишь одно мое прикосновение разрушит его на части.

И все же я не могу устоять. Не смогу никогда, когда дело касается Колтона.

Я не могу позволить ему молча страдать от того, что пожирает его душу и тенью ложится на его лицо. Я должна быть связана с ним, утешить его единственным способом, который, казалось бы, работал в течение последних нескольких недель.

Расстегиваю ремень безопасности и пересекаю расстояние между нами, глазами спрашивая, можно ли войти с ним в контакт. Я не даю ему ответить — не даю ему еще одного шанса оттолкнуть меня — и скорее сажусь к нему на колени. Обхватываю руками, как могу, прижимаюсь головой к его шее и просто остаюсь так в успокаивающем молчании.

Его грудь содрогается, дыхание прерывается.

Слезы падают, либо очищая душу, либо предвещая надвигающееся опустошение.

— Мне не нужна чертова инвалидная коляска!

Он говорит это в четвертый раз, и это единственное, что он сказал мне с тех пор, как проснулся в самолете. Кусаю губу и наблюдаю, как он противостоит медсестре, та снова подталкивает кресло сзади под его колени, не говоря ни слова своему трудному пациенту. Вижу, как он начинает уставать от напряжения, выходя из машины, и проходит примерно полтора метра к двери, прежде чем остановиться и опереться рукой о стену. Напряжение настолько очевидно, что я не удивляюсь, когда он в конце концов сдается и садится.