Въезжаю в ворота комплекса, и меня охватывает паника, потому что там кромешная тьма, если не считать нескольких случайных огней на парковке. Объезжаю вокруг здания, направляясь к туннелю, и вздыхаю с облегчением, когда вижу Range Rover Колтона.

Итак, он здесь, но что же мне теперь делать?

Останавливаюсь рядом с ним, темнота пустынной скоростной трассы кажется зловещей. Паркуюсь и вскрикиваю, слыша стук в окно со стороны пассажирского сидения. Сердце бешено колотится, но когда я вижу в лицо Сэмми, приказываю себе дышать и вылезаю из машины.

Беспокойство в его глазах тревожит меня еще сильнее.

— Пожалуйста, Сэмми, скажи, что с ним все в порядке. — Вижу, как он сопротивляется тому, чтобы не проговориться и не предать своего босса и друга.

— Вы ему нужны. — Это все, что он говорит — но это единственное, что нужно.

— Где он? — спрашиваю я, хотя уже следую за ним через темный проход под массивными трибунами. Мы подходим к промежутку между трибунами, и я понимаю, что стою посреди них, глядя на жутко пустую гоночную трассу. В темноте встречаюсь глазами с Сэмми, и он делает мне знак, чтобы я посмотрела через свое левое плечо. Мгновенно оборачиваюсь.

И я вижу его.

На одной из секций трибун горит единственный огонек, и на их окраине я вижу одинокую тень, сидящую в темноте. Мои ноги, одна за другой, автоматически поднимаются к нему по лестнице. Я не вижу его лица в темноте, но знаю, что он смотрит на меня, чувствую тяжесть его взгляда. Подхожу к ряду трибун, на которых сидит он, и направляюсь к нему, одновременно спокойная и встревоженная.

Пытаюсь придумать, что сказать, но мои мысли так спутаны из-за беспокойства, что я не могу сосредоточиться. Но как только я вижу его затененное лицо, все исчезает, кроме душераздирающей, безусловной любви.

Его поза говорит сама за себя. Он сидит, опершись локтями о колени, ссутулившись, с лицом, залитым слезами. А его глаза — всегда такие напряженные, но с искорками озорства или веселья — полны абсолютного отчаяния. Они вцепляются в меня, умоляя, взывая, прося так много, но я не знаю, что мне ответить.

Когда я наконец добираюсь до него, его горе обрушивается на меня, как приливная волна. Прежде чем успеваю сказать хоть слово, он подавляет рыдания и одновременно притягивает меня к себе. Утыкается лицом в изгиб моей шеи и цепляется за меня, как за спасательный круг — единственное, что не дает ему утонуть. Я обнимаю его и прижимаюсь к нему, пытаясь дать то, что ему нужно.

Ничто так не расстраивает, как наблюдать за тем, как сильный, уверенный в себе мужчина полностью уничтожен.

Мои мысли разбегаются, когда его приглушенные рыдания заполняют тишину, а дрожь тела рикошетом отдается во мне. Что случилось, что превратило моего высокомерного негодника в этого обезумевшего от горя человека? Он продолжает держаться за меня, пока я его утешаю и слегка раскачиваюсь взад — вперед — все, что могу сделать, чтобы утихомирить очевидную бурю, бушующую внутри него.

— Я здесь. Я здесь. — Это единственное, что я могу ему сказать, когда он освобождается от всех своих бурных эмоций. Так что я держу его в объятиях в темноте, в том месте, где он осуществил свои мечты, надеясь, что, возможно, он пришел к соглашению — остановившись и встретившись лицом к лицу с демонами, чтобы убежать от которых, он обычно использует трек.

Время идет. Шум машин на шоссе за пустой автостоянкой стихает, луна медленно движется по небу. А Колтон по-прежнему держится за меня, все еще вбирая от меня все, что ему нужно, в то время как я упиваюсь тем фактом, что он до сих пор нуждается во мне, когда я думала об обратном. Мои мысли бегают туда-сюда, вспоминая о скамейке в душевой и о том, что он цеплялся за меня тогда, как и сейчас. О том, что могло, образно говоря, поставить моего мужчину на колени. Поэтому я просто обнимаю его, как тогда, мои пальцы играют с его волосами, успокаивая, пока его слезы медленно не стихают и напряжение в теле не спадает.

Не знаю, что сказать, что подумать, поэтому говорю первое, что приходит в голову.

— Ты в порядке? Хочешь поговорить об этом?

Он ослабляет хватку и прижимает ладони к моей спине, притягивая к себе еще сильнее, если это вообще возможно, прерывисто дыша. Он пугает меня, не в плохом смысле, но в том смысле, что должно было произойти что-то грандиозное, чтобы получить от него подобную реакцию.

Он отстраняется и закрывает глаза, прежде чем я успеваю в них заглянуть, трет лицо ладонями, а затем громко выдыхает. Опускает голову и трясет ею, и я ненавижу то, что не могу сейчас увидеть его лицо.

— Я сделал… — он снова выдыхает, и я кладу руку ему на колено. Он лишь кивает головой, будто разговаривает сам с собой, а потом его тело снова напрягается, прежде чем он начинает говорить. — Я сделал то, что ты сказала.

Что? Пытаюсь понять, что именно я сказал ему сделать.

— Я сделал то, что ты сказала, и теперь… Теперь у меня голова идет кругом. В ней проклятый бардак.

Сижу рядом с ним и жду, когда он посмотрит мне в глаза, в его голосе слышится грусть.