ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Те же и Альманзор.

Альманзор. Что прикажете, сударыня? Мадлон. Поскорее вкатите сюда удобства собеседования.

Альманзор вкатывает кресла и уходит.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Маскариль, Мадлон, Като.

Маскариль. Но в безопасности ли я? Като. Чего же вы опасаетесь? Маскариль. Опасаюсь похищения моего сердца, посягательства на мою независимость. Я вижу, что эти глазки отъявленные разбойники, они не уважают ничьей свободы и с мужскими сердцами обходятся бесчеловечно. Что за дьявольщина! Едва к ним приблизишься, как они занимают угрожающую позицию. Честное слово, я их боюсь! Я обращусь в бегство или потребую твердой гарантии в том, что они не причинят мне вреда. Мадлон. Ах, моя дорогая, что за любезный нрав! Като. Ну точь-в-точь Амилькар! Мадлон. Вам нечего опасаться. Наши глаза ничего не злоумышляют, и сердце ваше может почивать спокойно, положившись на их щепетильность. Като. Умоляю вас, сударь: не будьте безжалостны к сему креслу, которое вот уже четверть часа призывает вас в свои объятия, снизойдите к его желанию прижать вас к своей груди. Маскариль (приведя в порядок прическу и оправив наколенники). Ну-с, сударыни, что вы скажете о Париже? Мадлон. Ах, что можно сказать о Париже? Нужно быть антиподом здравого смысла, чтобы не признать Париж кладезем чудес, средоточием хорошего вкуса, остроумия и изящества. Маскариль. Я лично полагаю, что вне Парижа для порядочных людей несть спасения. Като. Это неоспоримая истина. Маскариль. Улицы, правда, грязноваты, но на то есть портшезы. Мадлон. В самом деле, портшез - великолепное убежище от нападок грязи и ненастной погоды. Маскариль. Часто ли вы принимаете гостей? Кто из острословов бывает у вас? Мадлон. Увы! В свете мало еще о нас наслышаны, но успех нас ожидает: одна наша приятельница обещает ввести к нам в дом всех авторов Собрания избранных сочинений. Като. И еще кое-кого из тех господ, которые слывут, как нам говорили, верховными судьями в области изящного. Маскариль. Тут я могу быть вам полезен больше, чем кто-либо: все эти люди меня посещают. Да что там говорить: я еще в кровати, а у меня уже собралось человек пять острословов. Мадлон. Ах, сударь, мы были бы вам признательны до крайних пределов признательности, если бы вы оказали нам такую любезность! Для того чтобы принадлежать к высшему обществу, необходимо со всеми этими господами познакомиться. В Париже только они и создают людям известность, а вы знаете, что для женщины иногда довольно простого знакомства с кем-нибудь из них, чтобы прослыть законодательницей мод, не обладая для того никакими качествами. Я же особенно ценю то, что в общении со столь просвещенными особами научаешься многим необходимым вещам, составляющим самую сущность остроумия. Каждый день узнаешь от них какие-нибудь светские новости, тебе становится известен изящный обмен мыслей и чувств в стихах и прозе. Можешь сказать точно: такой-то сочинил лучшую в мире пьесу на такой-то сюжет, такая-то подобрала слова на такой-то мотив, этот сочинил мадригал по случаю удачи в любви, тот написал стансы по поводу чьей-то неверности, господин такой-то вчера вечером преподнес шестистишие девице такой-то, а она в восемь часов утра послала ему ответ, такой-то писатель составил план нового сочинения, другой приступил к третьей части своего романа, третий отдал свои труды в печать. Вот что придает цену в обществе, и, по моему мнению, кто всем этим пренебрегает, тот человек пустой. Като. В самом деле, я нахожу, что особа, которая желает прослыть умницей, а всех четверостиший, которые сочинены в Париже за день, знать не изволит, достойна осмеяния. Я бы сгорела от стыда, если бы меня спросили, видела ли я то-то и то-то, и вдруг оказалось бы, что не видела. Маскариль. Ваша правда, конфузно не принадлежать к числу тех, кто первыми узнают обо всем. Впрочем, не беспокойтесь: я хочу основать у вас в доме академию острословия и обещаю, что в Париже не будет ни одного стишка, которого вы бы не знали наизусть раньше всех. Я и сам упражняюсь в этом роде. Вы можете услышать, с каким успехом исполняются в лучших парижских альковах двести песенок, столько же сонетов, четыреста эпиграмм и свыше тысячи мадригалов моего сочинения, а загадок и стихотворных портретов я уж и не считаю. Мадлон. Признаюсь, я ужасно люблю портреты. Что может быть изящнее! Маскариль. Портреты сочинять труднее всего, тут требуется глубокий ум. Надеюсь, когда вы ознакомитесь с моей манерой письма, вы меня похвалите. Като. А я страшно люблю загадки. Маскариль. Это хорошее упражнение для ума. Не далее как нынче утром я сочинил четыре штуки и собираюсь предложить их вашему вниманию. Мадлон. Мадригалы тоже имеют свою приятность, если они искусно сделаны. Маскариль. На мадригалы у меня особый дар. В настоящее время я перелагаю в мадригалы всю римскую историю. Мадлон. О, конечно, это будет верх совершенства! Когда ваш труд будет напечатан, пожалуйста, оставьте для меня хотя бы одну книжку. Маскариль. Обещаю: каждая из вас получит по книжке в отличнейшем переплете. Печатать свои произведения - это ниже моего достоинства, но я делаю это для книгопродавцев: ведь они прямо осаждают меня, надобно же дать им заработать! Мадлон. Воображаю, какое это наслаждение - видеть свой труд напечатанным! Маскариль. Разумеется. Кстати, я должен прочесть вам экспромт, я сочинял его вчера у герцогини, моей приятельницы,- надобно вам знать, что я чертовски силен по части экспромтов. Като. Именно экспромт есть пробный камень острословия. Маскариль. Итак, прошу вашего внимания. Мадлон. Мы превратились в слух. Маскариль.

Ого! Какого дал я маху:

Я в очи вам глядел без страху,

Но сердце мне тайком пленили

ваши взоры.

Ах, воры! воры! воры! воры! Като. Верх изящества! Маскариль. Все мои произведения отличаются непринужденностью, я отнюдь не педант. Мадлон. Вы далеки от педантизма, как небо от земли. Маскариль. Обратили внимание, как начинается первая строка? Ого! В высшей степени оригинально. Ого! Словно бы человек вдруг спохватился: Ого! Возглас удивления: Ого! Мадлон. Я нахожу, что это Ого! чудесно. Маскариль. А ведь, казалось бы, сущий пустяк! Като. Помилуйте! Что вы говорите? Таким находкам цены нет. Мадлон. Конечно! Я бы предпочла быть автором одного этого Ого! нежели целой эпической поэмы. Маскариль. Ей-богу, у вас хороший вкус. Мадлон. О да, недурной! Маскариль. А что вы скажете о выражении: дал я маху! Дал я маху, иначе говоря, не обратил внимания. Живая разговорная речь: дал я маху. Я в очи вам глядел без страху, глядел доверчиво, наивно, как бедная овечка, любовался вами, не отводил от вас очей, смотрел не отрываясь. Но сердце мне тайком... Как вам нравится это тайком? Хорошо придумано? Като. Великолепно. Маскариль. Тайком, то есть исподтишка. Кажется, будто кошка незаметно подкрадывается к мышке. Мадлон. Настоящее откровение. Маскариль. Пленили ваши взоры. Взяли в плен, похитили. Ах, воры! воры! воры! воры! Не правда ли, так и представляешь себе человека, который с криком бежит за вором: Ах, воры! воры! воры! воры! Мадлон. Остроумие и изящество оборота неоспоримы. Маскариль. Я сам придумал мотив и хочу вам спеть. Като. Вы и музыке учились? Маскариль. Я? Ничуть не бывало. Като. А как же в таком случае? Маскариль. Люди нашего круга умеют все, не будучи ничему обучены. Мадлон (к Kaтo). Конечно, душенька! Маскариль. Как вам нравится мелодия? Кха, кха... Ла-ла-ла-ла! Скверная погода нанесла жестокий ущерб нежности моего голова. Ну, куда ни шло, тряхнем стариной. (Поет). Ого! Какого дал я маху! Като. Ах, какая страстная мелодия! Можно умереть от восторга! Мадлон. В ней есть нечто хроматическое. Маскариль. А вы не находите, что музыка хорошо передает мысль? Ах, воры!.. Как бы вопль отчаяния: Ах, воры!.. А потом будто у человека захватило дыхание: воры! воры! воры! Мадлон. Вот что значит проникнуть во все тонкости, в тончайшие тонкости, в тонкость тонкости! Чудо как хорошо, уверяю вас. Я в восторге и от слов и от музыки. Като. Произведения равной силы я не слышала. Маскариль. Природе одолжен я искусством слагать стихи, а не учению. Мадлон. Природа обошлась с вами, как любящая мать: вы ее баловень. Маскариль. Как же вы все-таки проводите время? Като. Никак. Мадлон. До встречи с вами у нас был великий пост по части развлечений. Маскариль. Ежели позволите, я в ближайшие дни свезу вас в театр: дают новую комедию, и мне было бы очень приятно посмотреть ее вместе с вами. Мадлон. От таких вещей не отказываются. Маскариль. Но только я вас прошу, хлопайте хорошенько, когда будете смотреть пьесу: дело в том, что я обещал обеспечить комедии успех,- еще нынче утром автор приезжал меня об этом просить. Здесь такой обычай: к нам, людям знатным, авторы приходят читать свои произведения, чтобы мы их похвалили и создали им славу. А уж если мы высказали свое мнение, тог, судите сами, посмеет ли партер возражать? Я, например всегда свое слово держу, и если уж обещал поэту, то у кричу: "Прекрасно!" - когда еще в театре не зажигали свечей. Мадлон. Ах, не говорите! Париж - восхитительный город! Тут на каждом шагу происходят такие вещи, о которых в провинции не подозревают самые просвещенные женщины. Като. Довольно, довольно, теперь нам все ясно: теперь мы знаем, как нужно вести себя в театре, и будем громко выражать свое восхищение по поводу каждого слова. Маскариль. Возможно, я ошибаюсь, но в вашей наружности tee обличает автора комедии. Мадлон. Пожалуй, вы отчасти правы. Маскариль. Вот как? Ну так давайте же посмотрим ее на сцене. Между нами, я тоже сочинил комедию и хочу поставить ее. Като. А каким актерам вы доверите сыграть вашу комедию? Маскариль. Что за вопрос? Актерам Бургундского отеля. Только они и способны оттенить достоинства пьесы. В других театрах актеры невежественны: они читают стихи, как говорят, не умеют завывать, не умеют, где нужно, остановиться. Каким же манером узнать, хорош ли стих, ежели актер не сделает паузы и этим не даст вам понять, что пора подымать шум? Като. В самом деле, всегда можно заставить зрителя почувствовать красоты произведения: всякая вещь ценится в зависимости от того, какую цену ей дают. Маскариль. Что вы скажете об отделке моего костюма? Подходит ли она к моему кафтану? Като. Вполне. Маскариль. Хорошо ли подобрана лента? Мадлон. Прямо ужас как хорошо Настоящий Пердрижон! Маскариль. А наколенники? Мадлон. Просто загляденье! Маскариль. Во всяком случае, могу похвалиться: они у меня на целую четверть шире, чем теперь носят. Мадлон. Признаюсь, мне никогда еще не приходилось видеть, чтобы наряд был доведен до такого изящества. Маскариль. Прошу обратить внимание вашего обоняния на эти перчатки. Мадлон. Ужасно хорошо пахнут! Като. Мне еще не случалось вдыхать столь изысканный аромат. Маскариль. А вот это? (Предлагает им понюхать свой напудренный парик.) Мадлон. Дивный запах! В нем сочетается возвышенное и усладительное. Маскариль. Но вы ничего не сказали о моих перьях. Как вы их находите? Като. Страх как хороши! Маскариль. А вы знаете, что каждое перышко стоит луидор? Такая уж у меня привычка: набрасываюсь на все самое лучшее. Мадлон. Право же, у нас с вами вкусы сходятся. Я страшно щепетильна насчет туалета и люблю, чтобы все, что я ношу, вплоть до чулок, было от лучшей мастерицы. Маскариль (неожиданно вскрикивает). Ай-ай-ай, осторожней! Убей меня бог, сударыня, так не поступают! Я возмущен таким обхождением: это нечестная игра. Като. Что с вами? Что случилось? Маскариль. Как - что случилось? Две дамы одновременно нападают на мое сердце! С обеих сторон! Это противно международному праву. Силы неравны, я готов кричать "караул"! Като. Нельзя не пригнать, что у него совершенно особая манера выражаться. Мадлон. Обворожительный склад ума! Като. У вас пугливое воображение: сердце ваше истекает кровью, не будучи ранено. Маскариль. Кой черт не ранено - все искрошено с головы до пят!

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Те же и Маротта.

Маротта (к Мадлон). Сударыня! Вас желают видеть. Мадлон. Кто? Маротта. Виконт де Жодле. Маскариль. Виконт де Жодле? Маротта. Да, сударь. Като. Вы с ним знакомы? Маскариль. Это мой лучший друг. Мадлон. Проси, проси! Маротта уходит. Маскариль. Последнее время мы с ним не виделись, потому-то я особенно рад этой случайной встрече. Като. Вот он.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Маскариль, Мадлон, Като, Жодле, Маротта, Альманзор.

Маскариль. А, виконт! Жодле (обнимает его). А, маркиз! Маскариль. Как я рад тебя видеть! Жодле. Какая приятная встреча! Маскариль. Ну обнимемся еще разок, прошу тебя! Мадлон (к Като). Ангел мой! Мы начинаем входить в моду, вот и высший свет нашел к нам дорогу. Маскариль. Сударыни! Позвольте представить вам этого дворянина, ей-ей, он достоин знакомства с вами! Жодле. Справедливость требует воздать вам должное, прелести же ваши предъявляют суверенные права на людей всех званий. Мадлон. Учтивость ваша доходит до крайних пределов лести. Като. Нынешний день отмечен будет в нашем календаре как наисчастливейший. Мадлон (Альманзору). Эй, мальчик! Сколько раз надо повторять одно и то же? Ужели ты не видишь, что требуется приумножение кресел? Маскариль. Да не удивляет вас виконт своим видом: он только что перенес болезнь, которая и придала бледность его физиономии. Жодле. То плоды ночных дежурств при дворе и тягостей военных походов. Маскариль. Известно ли вам, сударыни, что виконт - один из славнейших мужей нашего времени? Вы видите перед собой лихого рубаку. Жодле. Вы, маркиз, тоже лицом в грязь не ударите. Знаем мы вас! Маскариль. Это правда: нам с вами не раз приходилось бывать в переделках. Жодле. И в переделках довольно-таки жарких. Маскариль (глядя на Като и Мадлон). Но не столь жарких, как нынешняя. Ай-ай-ай! Жодле. Мы с ним познакомились в армии: в то время маркиз командовал кавалерийским полком на мальтийских галерах. Маскариль. Совершенно верно. Но только вы, виконт, вступили в службу раньше меня. Насколько я помню, вы командовали отрядом в две тысячи всадников, когда я еще был младшим офицером. Жодле. Война- вещь хорошая, но, по правде сказать, в наше время двор мало ценит таких служак, как мы с вами. Маскариль. Вот потому-то я и хочу повесить шпагу на гвоздь. Като. А я, признаюсь, безумно люблю военных. Мадлон. Я тоже их обожаю, но только мой вкус - это сочетание храбрости с тонкостью ума. Маскариль. А помнишь, виконт, тот люнет, который мы захватили при осаде Арраса? Жодле. Какое там люнет Полную луну! Маскариль. Пожалуй, ты прав. Жодле. Кто-кто, а я-то это хорошо помню. Меня тогда ранило в ногу гранатой, и сейчас еще виден рубец. Сделайте милость, пощупайте! Чувствуете, каков был удар? Като (пощупав ему ногу). В самом деле, большой шрам. Маскариль. Пожалуйте вашу ручку и пощупайте вот тут, на самом затылке. Чувствуете? Мадлон. Да, что-то чувствую. Маскариль. Это мушкетная рана, которая была мне нанесена во время последнего похода. Жодле (обнажает грудь). А вот тут я был ранен нулей навылет в бою при Гравелине. Маскариль (взявшись за пуговицу панталон). Теперь я вам покажу самое страшное повреждение. Мадлон. Не нужно, мы верим вам на слово. Маскариль. Почетные эти знаки являются моей лучшей рекомендацией. Като. Ваше обличье говорит само за себя. Маскариль. Виконт! Карета тебя ожидает? Жодле. Зачем? Маскариль. Недурно было бы прокатиться с дамами за город и угостить их. Мадлон. Сегодня нам никак нельзя отлучиться из дому. Маскариль. Ну так пригласим скрипачей, потанцуем. Жодле. Славно придумано, ей-ей! Мадлон. Вот это с удовольствием. Но только желательно пополнить нашу компанию. Маскариль. Эй, люди! Шампань, Пикар, Бургиньон, Каскаре, Баск, Ла Вердюр, Лорен, Провансаль, Ла Вьолет! Черт побери всех лакеев! Кажется, ни у одного французского дворянина нет таких нерадивых слуг, как у меня! Канальи вечно оставляют меня одного. Мадлон. Альманзор! Скажи людям господина маркиза, чтоб они позвали скрипачей, а сам пригласи наших соседей, кавалеров и дам, дабы они заселили пустыню нашего бала.

Альманзор уходит.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Маскариль, Мадлон, Като, Жодле, Маротта.

Маскариль. Виконт! Что скажешь ты об этих глазках? Жодле. А ты сам, маркиз, какого о них мнения? Маскариль. Я полагаю, что нашей свободе несдобровать. Я по крайней мере чувствую странное головокружение, сердце мое висит на волоске. Мадлон. Как натурально он выражается! Он умеет всему придать приятность. Като. Он до ужаса расточителен в своем остроумии. Маскариль. В доказательство того, что я говорю правду, я вам тут же сочиню экспромт. (Обдумывает.) Като. Ах, троньтесь мольбою моего сердца: сочините что-нибудь в нашу честь! Жодле. Я сам охотно сочинил бы стишок, да поэтическая жилка у меня немножко не в порядке по причине многочисленных кровопусканий, которым я за последнее время подвергался. Маскариль. Что за дьявольщина! Первый стих мне всегда отлично удается, а вот дальше дело не клеится. Право, всему виною спешка. На досуге я сочиню вам такой экспромт, что вы диву дадитесь. Жодле. Чертовски умен! Мадлон. И какие изящные, какие изысканные обороты речи! Маскариль. Послушай, виконт: как давно ты не видел графиню? Жодле. Я не был у нее недели три. Маскариль. Ты знаешь, сегодня утром меня навестил герцог, хотел увезти с собой в деревню поохотиться на оленей. Мадлон. А вот и наши подруги.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Те же, Люсиль, Селимена, Альманзор и скрипачи.

Мадлон. Ах, душеньки! Извините нас, пожалуйста! Господину маркизу и господину виконту пришла фантазия воодушевить наши ножки, и мы пригласили вас, чтобы заполнить пустоты нашего собрания. Люсиль. Мы очень вам признательны. Маскариль. Ну, этот бал вышел у нас на скорую руку, а вот на днях мы зададим пир по всем правилам. Скрипачи пришли? Альманзор. Пришли, сударь. Като. Ну, душеньки, занимайте места. Маскариль (танцует один, как бы в виде прелюдии к танцам). Ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла! Мадлон. Как он хорошо сложен! Като. И, как видно, танцор изрядный. Маскариль (пригласив Мадлон). Свобода моя танцует куранту заодно с ногами. В такт, скрипки! В такт! О невежды! Под их музыку много не натанцуешь. Дьявол вас побери! Неужто не можете выдержать такт? Ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла! Живее! Эх, деревенщина! Жодле (танцует). Эй, вы! Замедлите темп! Я еще не вполне оправился после болезни/

ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Те же, Лагранж и Дюкруази.

Лагранж (с палкой в руке). Ах, мошенники! Что вы тут делаете? Мы вас три часа разыскиваем. Маскариль. Ой-ой-ой! Насчет побоев у нас с вами уговору не было. Жодле. Ой-ой-ой! Лагранж. Куда как пристало такому негодяю, как ты, разыгрывать вельможу! Дюкруази. Вперед тебе наука: знай свое место.

Лагранж и Дюкруази уходят.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

Маскариль, Мадлон, Като, Жодле, Маротта, Люсиль, Селимена, Альманзор, скрипачи.

Мадлон. Что все это означает? Жодле. Мы держали пари. Като. Как? Вы позволяете себя бить? Маскариль. Бог мой, я изо всех сил сдерживался! А то ведь я вспыльчив и легко мог выйти из себя. Мадлон. Снести такое оскорбление в нашем присутствии! Маскариль. Э, пустое! Давайте лучше танцевать. Мы с ними старые знакомые, а друзьям пристало ли обижаться из-за таких пустяков?

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

Те же, Лагранжи, Дюкруази, потом наемные драчуны.

Лагранж. Ну, канальи! Сейчас вам будет не до шуток! Эй, войдите!

Входят драчуны.

Мадлон. Какая, однако ж, дерзость таким манером врываться в наш дом! Дюкруази. Можем ли мы, сударыни, оставаться спокойными, когда наших лакеев принимают лучше, чем нас, когда они за наш счет любезничают с вами и закатывают вам балы? Мадлон. Ваши лакеи? Лагранж. Да, наши лакеи. И как это дурно, как это неприлично с вашей стороны, что вы нам их портите! Мадлон. О небо, какая наглость! Лагранж. Но впредь им не придется щеголять в ваших нарядах и пускать вам пыль в глаза. Желаете их любить? Воля ваша, любите, но только уж ради их прекрасных глаз. (Драчунам.) А ну, разденьте их! Жодле. Прощай, наше щегольство! Маскариль. Пропали и графство и маркизат! Дюкруази. Ах, негодяи! И вы осмелились с нами тягаться? Нет, довольно! Подите еще у кого-нибудь поищите приманок для ваших красоток. Лагранж. Мало того, что заняли наше место, да еще вырядились в наше платье! Маскариль. Ах, фортуна, до чего же ты непостоянна!.. Дюкруази. Ну-ну, поживее! Снимайте с них все до последней тряпки. Лагранж. Сейчас же уберите все это. Теперь, сударыни, ваши кавалеры приобрели свой натуральный вид и вы можете продолжать любезничать с ними сколько вам угодно. Мы предоставляем вам полную свободу и уверяем вас, что совсем не будем ревновать.