Он проснулся поздно. Прошедшая ночь была неспокойной, полной бессвязных отрывочных снов, собрание школьного совета, на которое не явился ни один учитель, коридор, не имевший выхода, кассета, не помещавшаяся в видеомагнитофон, кинозал с черным экраном, где шли черные фильмы, телефонная книга с бесконечно повторяющимся одним и тем же неразборчивым именем, почтовая посылка с какой-то рыбиной, мужчина, тащивший на спине каменную плиту и заявлявший: я аморей, алгебраическое уравнение с человеческими лицами вместо цифр. Единственным сном, который ему удалось более или менее отчетливо вспомнить, была посылка с рыбой, он не мог понять, с какой именно, и, еще не до конца проснувшись, подумал, что это, во всяком случае, не морской черт, он не поместился бы в такой маленький ящик. Он встал с трудом, казалось, его суставы затвердели от непривычно тяжелой работы, пошел в кухню и с жадностью выпил целый стакан воды, будто съел за ужином что-то соленое. Ему хотелось есть, но было лень готовить завтрак. Он вернулся в спальню, надел халат и пошел в гостиную. Письмо в кинокомпанию лежало на письменном столе, это был последний, окончательный вариант из огромного количества черновиков, почти до краев заполнивших корзину для бумаг. Он перечитал письмо и нашел, что оно отвечает его целям, там была не только просьба прислать портрет с автографом актера, но и, как бы между прочим, выражалось желание получить его адрес. В конце письма его отправительница давала понять, и Тертулиано Максимо Афонсо считал это, без ложной скромности, ударным и беспроигрышным стратегическим ходом, что она считает необходимым и своевременным проведение исследования о вкладе второстепенных актеров в развитие действия фильма, вкладе столь же существенном, как вода, несомая маленькими притоками, без которой невозможно образование великих рек. Тертулиано Максимо Афонсо считал, что такая метафорическая и несколько загадочная концовка должна полностью исключить возможность передачи письма соответствующему артисту, который, хоть его имя и фигурирует в последнее время в списке исполнителей главных ролей, продолжает принадлежать к легиону актеров, считающихся низшими, вспомогательными, побочными и являющимися, по мнению производителей фильмов, всего лишь необходимым злом, досадной, обременяющей бюджет излишней нагрузкой. Если Даниел Санта-Клара получит письмо подобного содержания, то он, чего доброго, станет подумывать об увеличении материального и социального вознаграждения за свой труд, за свой вклад притока, снабжающего водой такие реки, как Нил и Амазонка, украшающие собой афиши. А если эта его индивидуальная, на первых порах, акция, эгоистически направленная на улучшение личного благосостояния, будет подхвачена другими и перерастет в массовое движение, тогда вся пирамидальная структура киноиндустрии рухнет, рассыпавшись, как еще один карточный домик, и нам выпадет неслыханный удел, вернее, историческая привилегия стать свидетелями рождения новой революционной концепции и зрелищ и жизни. Но не бойтесь, никакого катаклизма не произойдет. Письмо, подписанное женщиной по имени Мария да Пас, поступит в соответствующий отдел, просматривающий корреспонденцию служащий обратит внимание заведующего на зловещий намек, содержащийся в его последнем абзаце, заведующий незамедлительно сообщит об опасной бумаге своему непосредственному начальству, и в тот же день, прежде чем данный вирус по чьей-то неосторожности смог бы вырваться на свободу, немногие посвященные в это дело сотрудники получат строжайшее указание хранить его в абсолютной тайне, их молчание будет щедро вознаграждено ощутимым увеличением зарплаты и продвижением по служебной лестнице. Останется только решить, что делать с письмом, следует ли удовлетворить просьбу о посылке портрета с автографом и просьбу о сообщении адреса, первая из которых является самой обычной, рутинной, чего не скажешь о второй, может быть, надо просто сделать вид, что такого письма вообще не было или что оно затерялось где-то на почте. Споры в администрации по данному вопросу займут весь следующий день, и не потому, что на сей счет трудно прийти к общему единодушному мнению, но потому, что каждое из возможных последствий подвергнется тщательному всестороннему рассмотрению как плод нездоровой фантазии. Окончательное решение окажется одновременно изощренным и радикальным. Радикальным, ибо по окончании совета письмо сожгут и оно обратится в пепел, после чего собравшиеся администраторы смогут с облегчением вздохнуть, и изощренным, потому что окажутся удовлетворенными обе просьбы отправительницы письма, и обычная и необычная, за что она должна почувствовать себя вдвойне благодарной. В знак глубокой признательности, которую мы испытали, прочитав Ваше письмо, будет сказано в ответном послании, дающем понять, что подобная информация предоставляется только в исключительных случаях. Возможно, эта самая Мария да Пас, получив адрес Дание-ла Санта-Клары, познакомится с ним и расскажет ему о своей концепции вклада речных притоков применительно к распределению ролей в драматическом искусстве, однако опытом общения давно и хорошо доказано, что сила воздействия устного слова, являясь ничуть не меньшей, чем сила воздействия слова письменного, и даже, особенно на первых порах, способная гораздо быстрее воспламенить, сплотить и поднять массы, обладает более ограниченной исторической перспективой, ибо от частого повторения речь выдыхается и может даже отклониться от первоначально поставленных целей. Именно по данной причине управляющие нами законы являются писаными. К тому же весьма велика вероятность того, что даже если они встретятся, то Даниел Санта-Клара, рассеянно выслушав рассуждения Марии да Пас о притоках, постарается перевести разговор на менее сухой предмет, мы просим прощения за столь вопиющее противоречие, мы ведь говорим о воде и реках, ее несущих.

Тертулиано Максимо Афонсо, положив перед собой одно из писем, которое когда-то прислала ему Мария да Пас, и немного поупражнявшись, чтобы набить руку, как можно старательнее изобразил ее простую, но изящную подпись. Он сделал это исключительно для того, чтобы выполнить ее детское и немного грустное пожелание, а вовсе не потому, что искусная фальсификация могла бы придать большую достоверность документу, который, как мы уже знаем, вскоре исчезнет из нашего мира, став пеплом. Хочется сказать, столько трудов, и все зря. Письмо уже положено в конверт, марка приклеена на нужное место, осталось только выйти на улицу и опустить его в ящик. Сегодня воскресенье, и почтовый фургон не будет забирать корреспонденцию, но Тертулиано Максимо Афонсо стремится как можно скорее избавиться от этого письма. Пока оно здесь, ему кажется, что время остановилось, будто на пустой сцене. Столь же нервное нетерпение испытывает он и при виде разложенных на полу кассет. Он хочет освободить место, уничтожить следы, первый акт закончен, пора менять декорации. Он больше не будет смотреть видеокассеты и тревожно спрашивать себя, играет ли Даниел Санта-Клара в этом фильме, играет ли в том, есть ли у него здесь усы, прямой ли пробор, он перестанет ставить крестики перед фамилиями актеров, время головоломок прошло. И тут он вспомнил о своем первом звонке первому Санта-Кларе из телефонной книги, на который никто не ответил. Попробую позвонить еще раз, подумал он. Если ему ответят и если окажется, что Даниел Санта-Клара живет именно там, то письмо, стоившее ему таких умственных усилий, окажется совершенно ненужным и его можно будет порвать и бросить в корзину, где уже лежат обрывки черновиков, с помощью которых он нашел путь к окончательному варианту. Он чувствовал, что ему нужна передышка, небольшой отдых, хотя бы одна-две недели, пока не придет ответ из кинокомпании, пауза, во время которой он мог бы жить так, будто никогда не видел фильма «Упорный охотник подстрелит дичь», не видел дежурного администратора, но при этом знать, что кажущемуся спокойствию и иллюзорной безмятежности скоро придет конец, в урочный час занавес неумолимо поднимется и начнется второй акт. Но он понимал также, что если сейчас снова туда не позвонит, то уже никогда не сможет отделаться от мысли, что струсил, отступил в поединке, на который его никто не вызывал, в который он ввязался по своей собственной воле. Разыскивать человека по имени Даниел Санта-Клара, который и не подозревает о том, что его кто-то разыскивает, вот та абсурдная ситуация, которую создал Тертулиано Максимо Афонсо, это больше подходит для детективного романа с неизвестным преступником, чем для размеренной жизни учителя истории. Оказавшись перед дилеммой, он заключил соглашение с собой самим: позвоню еще раз, если окажется, что он там живет, я выброшу письмо и подожду, потом решу, буду с ним говорить или нет, а если мне не ответят, то я отправлю письмо и никогда больше не буду туда звонить, и будь что будет. В этот миг чувство голода, которое он испытывал до сих пор, сменилось нервной дрожью в области желудка, но решение уже принято, теперь ни шагу назад. Он набрал номер, раздались гудки, по его лицу медленно потек пот, гудки не прекращались, было ясно, что там никого нет, но Тертулиано Максимо Афонсо бросил вызов судьбе, он предоставляет своему противнику последнюю возможность, он положил трубку только тогда, когда гудки прекратились сами собой, поскольку телефон автоматически отключился. И он почувствовал себя очень спокойно, чего с ним давно не было. Время его отдыха началось, теперь он может пойти в ванную, не торопясь побриться, привести себя в порядок, тщательно одеться, воскресенья обычно бывают такими тоскливыми, скучными, но иногда они приносят удачу. Завтракать уже поздно, час обеда еще не настал, надо как-то провести время, может быть, пойти купить газету, а потом просмотреть конспект завтрашнего урока, а еще прочитать несколько страниц из «Истории месопотамских цивилизаций», и тут где-то в потаенном уголке его памяти вспыхнул свет, и он вспомнил один из своих снов, тот, где человек, тащивший на спине каменную плиту, сказал: я аморей, вот было бы здорово, если бы та плита оказалась знаменитым сводом законов царя Хаммурапи, а не просто камнем, в конце концов, это логично, чтобы историки видели исторические сны, не зря же они изучают историю, а вот того, что каменная плита на спине аморея заставила его вспомнить, что он уже целую неделю не звонил своей матери, не смог бы, пожалуй, объяснить даже самый искушенный толкователь снов, если мы, конечно, полностью исключим то злонамеренное, недостойное и слишком легкое толкование, согласно которому Тертулиано Максимо Афонсо в тайниках своей души и не смея себе в том признаться ощущал свою родительницу тяжелым камнем. Бедная женщина, живет так далеко и так редко получает от него весточку, и при этом относится к сыну очень деликатно, уважительно, вы только подумайте, он преподаватель гимназии, она сама решается позвонить ему лишь в исключительном случае, чтобы не помешать его занятиям, которые намного выше ее понимания, какое-то образование у нее, правда, тоже есть, когда-то в детстве она тоже учила историю, хотя и никак не могла взять в толк, как можно научить кого-то такому предмету. Когда она, сидя за школьной партой, слушала учительницу, рассказывающую о событиях прошлого, ей казалось, что все это выдумки, фантазии, и если такое дозволено учительнице, то может быть дозволено и ей, иногда она ловила себя на том, что фантазирует по поводу своей собственной жизни. То, что события прошлого изложены в книгах, не могло изменить ее мнения, это все фантазии людей, их написавших, она не видела большой разницы между историческими сочинениями и романами. Мама Тертулиано Максимо Афонсо, чье имя, Каролина, и фамилия, Максимо, наконец-то появились в нашем повествовании, была прилежной читательницей романов. И поэтому она знает, что телефон может зазвонить после долгого, мучительного ожидания, когда уже потеряна всякая надежда, но сейчас до этого еще не дошло, не успела она подумать: когда же мне позвонит мой сын, и вот она уже слышит его голос. Добрый день, моя уважаемая сеньора матушка, как вы поживаете. Хорошо, как обычно, а ты. Я тоже. У тебя было много работы в школе. Как всегда, письменные контрольные, устные ответы, учительские собрания. А когда в этом году заканчиваются занятия. Через две недели, потом еще неделю я буду принимать экзамены. Значит, не пройдет и месяца, как ты приедешь ко мне. Конечно, но только дня на три-четыре. Почему так мало. Мне надо завершить одно дело, придется похлопотать. Какое дело, какие хлопоты, ведь школа закроется на каникулы, а каникулы существуют для того, чтобы люди отдыхали. Не беспокойтесь, я отдохну, но мне надо еще кое-чем заняться. А это что-то серьезное. Думаю, да. Я не понимаю, это действительно серьезно или ты только так думаешь. Я просто неточно выразился. Это связано с твоей приятельницей, Марией да Пас. И с ней тоже, в какой-то степени. Ты напоминаешь одного персонажа из книги, которую я теперь читаю, там есть женщина, она тоже на все вопросы всегда отвечает вопросом. Однако в нашем разговоре вопросы задает только мама. С моей стороны прозвучал один-единственный вопрос, как вы поживаете. Но ты говоришь как-то уклончиво, даже не знаю насколько, раньше у тебя не было от меня тайн. Не сердитесь, мама. Я не сержусь, но мне странно, почему ты не приедешь сразу после начала каникул, прежде такого не случалось. Потом я все расскажу. Ты собираешься совершить путешествие. Опять вопрос. Да или нет. Если бы собирался, не стал бы скрывать. Ты сказал, что к твоим делам имеет отношение Мария да Пас. Особенного отношения не имеет, вы меня не так поняли. Ты снова хочешь жениться. Что за идея, мама. Ты, может быть, должен. Теперь люди женятся очень редко, как вы, наверное, знаете из романов. Я не настолько глупа и понимаю, в каком мире живу, но я считаю, что ты не имеешь права подавать девушке напрасные надежды. Я не обещал ей жениться или хотя бы жить вместе. Ты не знаешь женщин, для нее отношения, которые продолжаются уже шесть месяцев, это как обещание. Согласен, я не знаю женщин вашего времени. И плохо знаешь женщин своего времени. Возможно, у меня не очень большой опыт, я всего один раз женился и один раз развелся, прочее не считается. Но у тебя есть Мария да Пас. Ну и что. Ты даже не понимаешь, как ты жесток. Жесток, какое высокопарное слово. Знаю, звучит как в дешевом романе, но есть много видов жестокости, иной раз она прикидывается равнодушием или легкомыслием, смотри, не принятое вовремя решение может стать орудием психологической агрессии. Я всегда знал, что моя мама хороший психолог, но не думал, что до такой степени. Психологии я не знаю, никогда ею не занималась, а вот в людях я немного разбираюсь. Мы поговорим об этом, когда я приеду. Не заставляй меня ждать слишком долго, теперь у меня не будет ни одного спокойного дня. Не надо принимать все это так близко к сердцу, в нашем мире в конце концов все находит свое решение. Иногда самое худшее. Такого не случится. Будем надеяться. Целую вас, мама. А я тебя, сынок, береги себя. Хорошо. Тревога матери и следа не оставила от лучезарного настроения, в которое пришел Тертулиано Максимо Афонсо после звонка к не оказавшемуся дома Санта-Кларе. Говорить ей о серьезных делах, которыми он должен заняться после начала каникул, было непростительной ошибкой. Правда, потом разговор перешел на его отношения с Марией да Пас, но слова его матери: иногда самое худшее, когда он сказал, чтобы ее успокоить, что в нашем мире все в конце концов находит свое решение, казались ему теперь фатальным прорицанием бед, как если бы на месте его матери, сеньоры по имени Каролина, на другом конце провода находилась Сивилла или Кассандра, предупреждающая его: ты еще можешь остановиться. В какой-то момент ему захотелось сесть в машину, проделать пятичасовой путь до маленького города, где живет его мать, рассказать ей все и вернуться с легкой душой, очищенной от болезненных миазмов, к своей работе преподавателя истории, который очень мало интересуется кино, перевернуть эту странную страницу своей жизни и даже, может быть, серьезно подумать о женитьбе на Марии да Пас. Les jeux sont faits, rien ne va plus [4]*, сказал вслух Тертулиано Максимо Афонсо, он ни разу в своей жизни не был ни в одном игорном заведении, но когда-то прочитал несколько знаменитых романов так называемой Прекрасной эпохи. Он положил письмо, адресованное кинокомпании, в карман пиджака и вышел. Он забудет опустить его в почтовый ящик, пообедает где-нибудь в городе и вернется домой, чтобы до последней капли испить горечь этого воскресного вечера.

Следующий день Тертулиано Максимо Афонсо начал с того, что сложил все ненужные ему видеофильмы в два пакета, чтобы вернуть их в магазин. Потом собрал остальные, связал их бечевкой, спрятал в шкаф в спальне и запер на ключ. Он методично порвал листки с записанными на них именами актеров, а также черновики послания, забытого им в кармане пиджака, сему документу предстояло подождать еще несколько минут, прежде чем сделать первый шаг к адресату, и, словно преступник, стремящийся уничтожить свои отпечатки пальцев, он протер в кабинете влажной тряпкой всю мебель, которой касался в последние дни. Оказались стертыми также следы, оставленные Марией да Пас, но он не подумал об этом. Знаки присутствия, от которых ему хотелось избавиться, принадлежали не ему и не Марии да Пас, а образу, столь беспощадно вырвавшему его из сна в ту первую ночь. Мы напрасно стали бы объяснять ему, что этот образ существовал только в его мозгу и был, по всей вероятности, порождением какого-нибудь забытого сна, кошмара, причиной которого могло оказаться съеденное накануне неудобоваримое тушеное мясо, не стоило также пытаться логически доказывать, что, даже если мы признаем возможность материализации во внешнем мире некоторых наших мыслей, мы все равно должны будем понять, что кинообраз дежурного администратора не способен оставить в квартире отпечатки своих пальцев. Потоки плазмы тоже не оставляют потных следов. Закончив эту работу, Тертулиано Максимо Афонсо оделся, взял свой учительский портфель и два пакета и вышел. На лестнице он встретил соседку с третьего этажа, она спросила, не надо ли ему помочь, он отказался: нет, сеньора, большое спасибо, и в свою очередь поинтересовался, как она провела выходные, она ответила: так себе, как всегда, и прибавила, что слышала, как он печатал на машинке. Тертулиано Максимо Афонсо сказал, что рано или поздно соберется и купит компьютер, от него, по крайней мере, нет шума, соседка возразила, что машинка ей не мешает, наоборот, ей даже приятно, она не чувствует себя такой одинокой. Поскольку понедельник был днем уборки, соседка спросила, не вернется ли он домой до обеда, он ответил, что нет, он пообедает в школе и придет только вечером. Они попрощались, и Тертулиано Максимо Афонсо, понимая, что соседка пожалела его, увидев, как неловко он тащит портфель и два пакета, стал очень осторожно спускаться по лестнице, внимательно глядя себе под ноги, не споткнуться бы и не упасть, тогда он просто умрет от стыда. Машина стояла за почтовым ящиком. Он положил пакеты в багажник, вернулся и вынул из кармана письмо. Какой-то пробегавший мимо мальчишка нечаянно толкнул его, и письмо упало на тротуар. Мальчик остановился и извинился, но, видимо опасаясь, что его станут бранить или накажут, повел себя не совсем так, как полагается, не поднял и не вернул письмо. Тертулиано Максимо Афонсо сделал ему рукой дружеский знак, давая понять, что принимает извинение и прощает остальное, и наклонился, чтобы подобрать письмо. Он подумал, что мог бы бросить вызов самому себе, оставить письмо там, куда оно упало, и вручить судьбу их обоих, и свою и письма, случаю. Возможно, первый же прохожий поднимет потерянное письмо и, увидев, что на него наклеена марка, опустит его в почтовый ящик или откроет, чтобы посмотреть, что там внутри, и, прочитав, выбросит, не исключено также, что первый прохожий не заметит письма и наступит на него, и в течение дня многие люди будут топтать его, пока наконец кто-то не отшвырнет мятый и грязный комок носком ботинка на обочину, откуда его потом выметет уборщик. Но пари не состоялось, письмо было поднято и опущено в почтовый ящик, колесо фортуны наконец-то пришло в движение. Теперь Тертулиано Максимо Афонсо поедет в магазин видеокассет, проверит вместе с продавцом фильмы, принесенные в пакетах, заплатит за них, а также за те, которые он оставил дома, и, возможно, скажет себе, что он больше не зайдет сюда никогда в жизни. Искушенного в коммерции продавца, к большому облегчению Тертулиано Максимо Афонсо, не было, его обслуживала неопытная девушка, поэтому вся процедура заняла больше времени, и, кстати, очень пригодилась способность клиента считать в уме, когда пришло время окончательного расчета. Продавщица спросила, не желает ли он еще что-нибудь купить или взять напрокат, он ответил, что нет, он уже закончил исследование, он сказал это, забыв, что девушки не было в магазине, когда он произносил свою знаменитую речь об идеологических знаках, присутствующих в каждом киноповествовании, в том числе и в великих шедеврах седьмого искусства, но особенно в массовой продукции категорий «Б» или «В», в фильмах, которые обычно не принимаются всерьез, по каковой причине именно в них упомянутые знаки оказываются наиболее действенными, захватывающими врасплох ничего не подозревающего зрителя. Магазин показался ему более тесным, чем когда он пришел сюда в первый раз, около недели назад, за это время его жизнь изменилась невероятным образом, сейчас ему казалось, будто он витает в каких-то туманных сферах, где-то между небом и адом, и он недоуменно спрашивал себя, откуда и куда он идет, ибо, согласно расхожему мнению, одно дело, когда душа возносится на небеса из ада, и совершенно другое, когда ее сбрасывают с небес в ад. Он уже вел машину в направлении школы, когда сии эсхатологические рассуждения были вытеснены из его мыслей аналогией совершенно иного порядка, заимствованной из естественных наук, раздел энтомология, заставившей его посмотреть на себя как на куколку бабочки, находящейся в состоянии глубокого сна в таинственном процессе метаморфоза. Несмотря на плохое настроение, которое было у него сегодня с того момента, как он встал с постели, он улыбнулся такому сравнению, подумав, что, войдя в какое-то состояние в качестве гусеницы, он имеет шансы вылететь из него бабочкой. Стать бабочкой, только этого мне не хватало, пробормотал он. Он припарковал машину возле школы и взглянул на часы, у него еще есть время выпить кофе и просмотреть газеты, если будут свободные. Он знал, что пренебрег подготовкой к урокам, но это искупится опытом, ему и раньше приходилось импровизировать, и никто ничего не заметил. Но есть нечто, чего он никогда не делал и теперь не сделает: войдя в класс, он не обрушит на ни в чем не повинных детей свое настроение. Сегодня должен быть опрос. Но это было бы нечестно, это было бы злоупотреблением властью со стороны того, кто, являясь хозяином положения и держа в руке нож, орудует им как хочет, изменяя толщину ломтя сыра по своему капризу, в зависимости от своих предпочтений. Войдя в учительскую, он увидел на стенде несколько свободных газет, но, чтобы добраться до них, ему пришлось бы обойти стол, за которым пили кофе и разговаривали трое его коллег. Просто пройти мимо них было не совсем вежливо, тем более что там сидел и его друг, математик, который столько для него сделал. Остальные двое были пожилая учительница литературы и молодой учитель естествознания, с кем у Тертулиано Максимо Афонсо никогда не было особенно близких отношений. Он поздоровался, попросил разрешения составить им компанию и, не дожидаясь ответа, подвинул стул и сел. Человеку, мало знакомому с местными обычаями, это, пожалуй, могло бы показаться проявлением невоспитанности, но у них в учительской сложились такие простые и естественные отношения между людьми, основанные на всеобщем молчаливом соглашении, что никому не пришло бы в голову отрицательно ответить на его вопрос, все бы хором выразили свое согласие, кто-то искренне, а кто-то не очень. Единственным деликатным обстоятельством, могущим создать определенное напряжение между собеседниками и вновь пришедшим, могла бы стать сугубая конфиденциальность обсуждаемого предмета, но эта проблема разрешалась другим вопросом, по сути своей чисто риторическим: я вам не помешаю, на который существовал только один приемлемый в обществе ответ: нисколько, присоединяйтесь к нам. Сказать вновь прибывшему, хотя бы и очень вежливо: да, сеньор, помешаете, лучше сядьте в другое место, было абсолютно недопустимо, это бы серьезно нарушило и поставило под угрозу традиционно сложившиеся в данной группе людей отношения. Тертулиано Максимо Афонсо принес себе кофе и спросил: что новенького. Вас интересуют новости внутренние или внешние, ответил вопросом на вопрос математик. Для внутренних слишком рано, я имею в виду внешние, сегодня я еще не читал газет. Все войны, которые шли вчера, продолжаются сегодня, сказала преподавательница литературы. Не следует забывать также о большой вероятности и даже неизбежности того, что вот-вот начнется еще одна, прибавил учитель естествознания, будто у него существовала договоренность на этот счет. А вы, как вы провели этот конец недели, поинтересовался преподаватель математики. Очень спокойно, я почти все время читал книгу, о которой, по-моему, уже говорил, о месопотамских цивилизациях, главу, повествующую об амореях, весьма познавательно. А я ходил с женой в кино. Ах, произнес Тертулиано Максимо Афонсо, отводя взгляд. Наш коллега не большой любитель фильмов, пояснил преподаватель математики остальным. Я никогда не утверждал, что не люблю кино, я только говорил и готов повторить, что предпочитаю книги. Мой дорогой, не надо придавать этому такого значения, не надо сразу набычиваться, вы же знаете, я порекомендовал вам посмотреть тот фильм из самых лучших побуждений. А что означает слово набычиваться, спросила учительница литературы, отчасти из любопытства, отчасти чтобы подлить масла в огонь. Набычиваться, ответил математик, значит раздражаться, сердиться, дуться, пожалуй, точнее всего передает этот смысл именно глагол дуться. А почему, по вашему мнению, глагол дуться передает этот смысл точнее, чем раздражаться или сердиться, спросил учитель естествознания, Я высказал только свое личное мнение, основанное на моих детских воспоминаниях, когда моя мама бранила или наказывала меня за какую-нибудь шалость, я мрачнел и переставал разговаривать, мог молчать часами, и тогда она говорила, что я дуюсь. Или что вы набычились. Именно. А у нас дома, когда я была маленькой, сказала учительница литературы, в таких случаях прибегали к другой метафоре. Какой. Скажем, ослиной. Почему ослиной. Говорили: не привязывай осла, вы напрасно стали бы искать это выражение в словарях, его там нет, я думаю, его употребляли только в нашей семье.

Все засмеялись, кроме Тертулиано Максимо Афонсо, который криво улыбнулся и пояснил: думаю, так говорят не только в вашей семье, мы тоже употребляли данное выражение. Все снова засмеялись, и мир был восстановлен. Преподавательница литературы и учитель естествознания встали, сказав на прощание: скоро увидимся, возможно, у них были занятия далеко от учительской, где-нибудь наверху, у историка и математика оставалось еще несколько минут, чтобы закончить разговор. У вас слишком мрачное выражение лица для человека, который, по его словам, провел два дня за чтением книг по истории, заметил коллега-математик. Вам показалось, у меня нет никаких причин быть мрачным, я плохо выгляжу, потому что мало спал. Можете объяснять это как вам угодно, но, уверяю вас, с тех пор, как вы посмотрели тот фильм, вы производите впечатление совершенно другого человека. Что вы имеете в виду. Только то, что я уже говорил, по-моему, вы изменились. Нет, я все тот же. Конечно. В последнее время я действительно несколько озабочен, у меня осложнения личного порядка, такое может случиться с каждым, но это не означает, что я стал другим человеком. А я и не говорю, будто вы стали другим, я нисколько не сомневаюсь в том, что вас по-прежнему зовут Тертулиано Максимо Афонсо и что вы работаете учителем истории в нашей школе. Тогда я не понимаю, почему вы утверждаете, что я стал другим. Это произошло после того, как вы посмотрели фильм. Не будем говорить о фильме, вы ведь знаете мое к нему отношение. Хорошо, не будем. Я все тот же. Несомненно. Вы, наверное, помните, у меня ведь была депрессия, маразм, как вы изволили ее называть. Именно. К таким вещам надо отнестись с пониманием. Я отношусь к вам с пониманием и уважаю вас, как вам хорошо известно, но сейчас мы говорим о другом. Я все тот же человек, что и раньше. Теперь на этом настаиваете вы. Да, как я вам уже говорил несколько дней назад, я живу в состоянии постоянного нервного напряжения, что не может не отражаться на моем лице и на моем поведении. Согласен. Но это отнюдь не означает, что я настолько изменился и морально, и физически, чтобы казаться другим человеком. Я только имел в виду, что вы по-другому выглядите, я не говорил, что вы кажетесь другим человеком. Разница между этими утверждениями очень невелика. Наша коллега, преподавательница литературы, наоборот, сказала бы, что разница тут огромная, а она-то разбирается в таких вещах, я думаю, что в том, что касается тонкостей и оттенков, литература является почти такой же точной наукой, как математика. Я всего лишь занимаюсь историей, в которой тонкостей и оттенков просто не существует. Они бы существовали, если бы история могла быть, скажем, точной копией реальной жизни. Вы меня удивляете, прежде я не замечал у вас склонности к риторическим штампам. Вы правы, следовало сказать, что история могла бы быть не копией жизни, а одним из возможных отражений, очень похожим, но не тождественным. Тертулиано Максимо Афонсо снова отвел глаза, но тут же неимоверным усилием воли опять заставил себя посмотреть на коллегу, как бы желая прочесть, что скрывается за внешней бесстрастностью его лица. Математик стойко выдержал его взгляд, будто все это не имело никакого особенного значения, а потом с улыбкой, в которой содержалось столько же иронии, сколько искренней благожелательности, сказал: не исключено, что я еще раз посмотрю комедию «Упорный охотник», может быть, открою в ней что-то такое, что поможет мне понять, почему вы ходите сам не свой, сдается мне, что именно там кроется корень зла. Тертулиано Максимо Афонсо содрогнулся, но, несмотря на замешательство и панику, ему удалось вполне любезно ответить: не трудитесь, я хожу сам не свой, как вы изволили выразиться, по той простой причине, что не знаю, как мне прекратить отношения, которые зашли в тупик, как мне выпутаться, если вы когда-нибудь были в такой ситуации, то вам известно, что при этом чувствует человек, а теперь мне пора на урок, я уже опаздываю. Если вы не возражаете, то, хотя история данного места знает как минимум один опасный случай, я провожу вас до угла коридора, сказал математик, но я торжественно обещаю вам, что не совершу больше такой неосторожности и не положу руку вам на плечо. Раз на раз не приходится, возможно, сегодня мне было бы все равно. Но я не хочу рисковать, вы и так заряжены до предела. Оба рассмеялись, учитель математики от души, а Тертулиано Максимо Афонсо через силу, в его ушах все еще звучали слова, ввергшие его в панику, самая страшная из угроз, существовавшая для него в ту минуту. На углу коридора они расстались, и каждый пошел своим путем. Появление в классе преподавателя истории лишило учеников приятной иллюзии, порожденной его опозданием надежды на то, что сегодня урока не будет. Еще до того как сесть, Тертулиано Максимо Афонсо объявил, что через три дня, в ближайший четверг, им предстоит написать еще одну, последнюю в этом учебном году, письменную работу, которая будет иметь решающее значение для выведения итоговых оценок. Тем более что в последние две недели до конца занятий я не собираюсь устраивать вам устных опросов, этот и два следующих урока мы посвятим повторению пройденного материала, чтобы освежить его в памяти перед экзаменом. Его речь была встречена с радостью даже самыми невозмутимыми учениками, слава богу. Тертулиано не стремится пролить больше крови, чем крайне необходимо. Теперь все их внимание будет направлено на то, чтобы попытаться определить, какие разделы учитель станет излагать с наибольшим энтузиазмом, ибо человек обладает способностью логического анализа степени интенсивности, и учитель, не отдавая себе в этом отчета, совершенно бессознательно мог бы подсказать им, какие именно темы войдут в письменную контрольную. Если верно, что ни одно человеческое существо, включая людей, достигших весьма преклонного возраста, не может обходиться без иллюзий, представляющих собой странную психическую болезнь, необходимую для нормальной жизни, что же тогда говорить об этих девочках и мальчиках, потеряв иллюзию несостоявшегося урока, ониначинают теперь питать другую надежду, столь же проблематичную, состоящую в том, что письменная работа, ожидающая их в четверг, станет для каждого из них в отдельности и для всех вместе золотым мостом, по которому они победно войдут в следующий учебный год. Урок уже заканчивался, когда в класс, предварительно постучав в дверь, вошел служитель, чтобы сообщить сеньору преподавателю Тертулиано Максимо Афонсо, что синьор директор просит оказать ему любезность и зайти в его кабинет, как только он сможет. Объяснение, в котором речь шла о каком-то трактате, было скомкано и закончено менее чем за две минуты, Тертулиано Мкасимо Афонсо даже счел нужным оправдаться перед учениками: не беспокойтесь, данная тема не войдет в контрольную. Дети обменялись понимающими заговорщическими взглядами, говорившими, что их предположение по поводу эмоциональной оценки интенсивности изложения материала полность продтвердилось, в данном случае тон, которым были произнесены слова, играл более важную роль, чем их значение. Редко какой урок заканчивается в такой атмосфере всеобщего довольства и согласия.

Тертулиано Мкасимо Афонсо сложил свои бумаги в портфель и вышел. Коридоры быстро заполнялись учениками, они уже говорили на темы, не имевшие никакого отношения к предметам, которым их только что обучали, тут и там какой-нибудь учитель старался незаметно перебраться через это море голов, избегая рифов и других препятствий, неожиданно возникавших на его пути к тихой гавани, спасительному порту учительской. Тертулиано Мкасимо Афонсо направился в ту часть школьного здания, где находился кабинет директора, он посторонился, пропуская неожиданно возникшую перед ним учительницу литературы, которая сказала, беря его за рукав: нам так не хватает хорошего словаря фразеологизмов. Но их стремяться учитывать все имеющиеся толковые словари, напомнил ей историк. Да, но они делают это бессистемно, не ставя перед собой задачу охватить их во всей полноте и проанализировать каждый из них, так, например, недостаточно просто привести выражение «не привязывай осла» и объяснить, что оно означает, надо выявить в составляющих его элементах прямые и косвенные аналогии с тем состоянием духа, которое оно характеризует. Вы совершенно правы, ответил преподаватель истории, чтобы доставить ей удовольствие, потому что данная тема мало его интересовала, ноя прошу меня извинить, я должен идти, меня вызывает директор. Идите, идите, заставлять Бога ждать тяжкий грех. Через три минуты Тертулиано Максимо Афонсо уже стучал в дверь кабинета, он вошел, когда загорелся зеленый свет, поздоровался, выслушал ответное приветствие, сел по приглашению директора и стал ждать. Сейчас он не ощущал здесь никакого чужеродного присутствия, астрального или какого-либо еще. Директор отодвинул в сторону бумаги, лежавшие перед ним на столе, и с улыбкой сказал: я много размышлял над нашей последней беседой и пришел к определенному выводу. Какому, сеньор директор. Я хочу попросить вас за время каникул сделать одну работу. Какую. Вы, конечно, можете возразить, что каникулы существуют для отдыха и что не следует требовать от учителя, чтобы он занимался школьными делами после окончания учебного года. Вы прекрасно знаете, сеньор директор, что я бы вам такого не сказал. Вы бы дали мне это понять как-нибудь по-другому. Но я еще никак не высказался по данному поводу и прошу вас изложить ваши идеи. Думаю, мы могли бы попытаться убедить министра, но не требуя полной перестройки программы, не ставя ее, так сказать, с ног на голову, наш министр никогда не отличался особой революционностью, но мы могли бы продумать, подготовить и провести на практике небольшой эксперимент, пилотный проект, ограниченный на первых порах только одной школой и небольшим количеством учеников, желательно добровольцев, в рамках данного эксперимента исторический материал излагался бы в обратном порядке, от современности к прошлому, а не от прошлого к современности, в соответствии с идеей, которую вы все время выдвигаете и в полезности которой вам удалось меня убедить. А в чем конкретно состоит работа, которую я должен делать, поинтересовался Тертулиано Максимо Афонсо. Я бы попросил вас подготовить обоснованное предложение для министерства. Меня, сеньор директор. Не хочу вам льстить, но я не вижу в нашей школе другого преподавателя, способного это сделать, судя по всему, вы хорошо обдумали данную проблему, у вас имеются на сей счет четкие мысли, и мне было бы очень приятно, если бы вы согласились, я говорю совершенно искренне, и, разумеется, выполненная вами работа была бы достойным образом вознаграждена, мы бы нашли в нашем бюджете соответствующие ресурсы. Сомневаюсь, чтобы мои идеи, и в качественном и в количественном отношении, как вам хорошо известно, количество тоже имеет значение, могли бы удовлетворить министра, которого вы, сеньор директор, знаете намного лучше, чем я. Ох, я его слишком хорошо знаю. Итак. Итак, я повторяю, и простите мне такую настойчивость, но это было бы для нас прекрасным поводом заявить о себе как о школе, способной порождать передовые идеи. Даже если они отвергнут наше предложение. Может быть, и отвергнут, может быть, положат под сукно, сдадут в архив, но оно там останется, и наступит день, когда кто-нибудь о нем вспомнит. А мы будем ждать этого дня, так. Потом мы могли бы пригласить и другие школы принять участие в нашем проекте, организовать обсуждения, конференции, привлечь средства массовой информации. Пока генеральный директор не заставит нас замолчать. Мне очень жаль, что вы отнеслись к моей просьбе безо всякого восторга. Откровенно говоря, сеньор директор, в нашем мире мало что способно привести меня в восторг, но дело даже не в этом, а в том, что я совершенно не знаю, что принесут мне приближающиеся каникулы. Я вас не понимаю. Мне предстоит заняться улаживанием некоторых трудностей, возникших в последнее время в моей жизни, и, боюсь, у меня не будет ни времени, ни душевных сил, чтобы заняться работой, требующей полной отдачи. В таком случае, я больше не настаиваю. Разрешите мне еще немного подумать, сеньор директор, всего несколько дней, к концу недели я дам вам окончательный ответ. Могу я надеяться, что он окажется положительным. Возможно, сеньор директор, но я не обещаю. Вы, кажется, серьезно обеспокоены, желаю вам как можно успешнее разрешить все ваши проблемы. Хотелось бы. Как прошел урок. Неплохо, класс работает. Замечательно. В четверг я проведу с ними письменную контрольную. А в пятницу я буду ждать ответа. Да. Обдумайте все это как следует. Обдумаю. Мне кажется, излишне говорить вам, кому я собираюсь доверить руководство пилотным проектом. Спасибо, сеньор директор. Тертулиано Максимо Афонсо спустился в учительскую, намереваясь посмотреть газеты в ожидании обеда. Но вскоре он понял, что его тяготит общество коллег, он просто не вынесет еще одного такого разговора, как утром, даже если речь пойдет не о нем лично, а о каких-нибудь невинных фразеологизмах типа не привязывай осла, не вешай нос, не тяни кота за хвост. И, прежде чем зазвенел звонок, он встал и пошел обедать в ресторан. Он вернулся в школу к следующему уроку, не стал ни с кем беседовать и рано приехал домой. Он лег на диван и закрыл глаза, пытаясь ни о чем не думать, уснуть, если получится, ощутить себя бесчувственным камнем, он с огромным трудом заставил себя сосредоточиться на просьбе директора, но даже это не смогло рассеять мрак, в котором ему предстояло жить до получения ответа на письмо, написанное от имени Марии да Пас.

Он прождал почти две недели. Тем временем он проводил уроки, два раза позвонил матери, подготовил письменную работу на четверг и еще одну, для другого класса, в пятницу он сообщил директору, что принимает его любезное предложение, в выходные сидел дома, позвонил Марии да Пас, поинтересовался, как она поживает и не пришел ли еще ответ, поговорил по телефону с коллегой-математиком, позвонившим ему, чтобы узнать, как он справляется со своими проблемами, закончил читать главу об амореях и начал главу об ассирийцах, посмотрел документальный фильм о ледниковом периоде в Европе и еще один, о далеких предках человека, подумал, что данный отрезок его жизни вполне мог бы стать темой романа, но это невозможно, в такое никто не поверит, снова позвонил Марии да Пас и говорил с ней таким слабым голосом, что она забеспокоилась и предложила свою помощь, он попросил ее прийти, она пришла, они занялись любовью, затем поужинали в ресторане, а на следующий день она по телефону сообщила ему, что пришел ответ из кинокомпании. Я звоню из банка, если хочешь, зайди, или я сама принесу тебе его после работы. Дрожа от охвативших его эмоций, Тертулиано Максимо Афонсо все-таки нашел в себе силы подавить, в самый последний момент, желание задать ей вопрос, который нельзя было задавать ни в коем случае: ты его прочитала, по этой причине он на две секунды задержался с ответом, отметая последние колебания, последние сомнения в том, стоит ли вводить Марию да Пас в курс событий. Я зайду в банк. Если Мария да Пас вообразила себе трогательную семейную сцену, видя в мечтах, как любимый человек читает ей вслух письмо, а она сидит, слушает и медленными глотками пьет чай, который сама же и приготовила в его кухне, то об этом ей придется забыть. Сейчас мы видим, как она сидит за своим маленьким столиком банковской служащей, еще не отпустив трубку, которую она только что положила на рычаг, перед ней продолговатый конверт с письмом, она не распечатает его, будучи порядочным человеком, она не читает чужих писем, а это письмо чужое, хоть и пришло на ее имя. Не прошло и часа, как в банк поспешно вошел Тертулиано Максимо Афонсо и попросил разрешения поговорить со служащей Марией да Пас. Здесь его никто не знал, никто не подозревал, какие темные сердечные тайны связывают его с девушкой, направляющейся к стойке для посетителей. Она увидела его из глубины зала, где находится ее рабочее место труженицы на ниве чисел, поэтому она уже держит письмо в руке. Вот оно, сказала Мария да Пас, они даже не поздоровались, не сказали друг другу как поживаешь или что-нибудь в том же роде, надо было только передать письмо, и вот оно уже передано. Пока, я тебе позвоню, и девушка, выполнив свою миссию по доставке городской корреспонденции, вернулась на свое место, не обращая внимания на внимательный ревнивый взгляд служащего, несколько старше ее по возрасту, который когда-то безуспешно пытался за ней ухаживать и теперь от досады постоянно за ней шпионит. А Тертулиано Максимо Афонсо уже идет по улице, идет быстрым шагом, почти бежит, он оставил машину на подземной стоянке в трех кварталах от банка, и письмо у него не в портфеле, а во внутреннем кармане пиджака, ведь портфель может вырвать какой-нибудь малолетний нарушитель, как раньше называли беспризорных мальчишек, потом их стали называть чумазыми ангелами, сегодня их именуют несовершеннолетними преступниками, не удостаивая каких-либо эвфемизмов и метафор. Он сказал себе, что откроет письмо, только придя домой, в его возрасте он не должен вести себя словно нетерпеливый юноша, но он прекрасно знает, что это его намерение испарится, как только он окажется в машине, в полумраке стоянки, за закрытыми дверцами, защищающими его от нездорового любопытства. Он не сразу нашел место, где оставил автомобиль, это усугубило его нервное состояние, бедняга напоминал, простите за такое сравнение, пса, заблудившегося в пустыне, который потерянно осматривается, тщетно стараясь уловить какой-нибудь знакомый запах, способный указать ему дорогу к дому. Мне, во всяком случае, так показалось, но я, возможно, ошибся. Наконец он обнаружил свою машину, он уже раза три прошел совсем рядом, не замечая ее. Он быстро сел в машину, будто спасаясь от преследования, захлопнул и запер дверцу и включил свет. Он держит конверт в руках, теперь он сможет узнать, что там внутри, так капитан корабля, достигнув точки пересечения координат, разворачивает карту, чтобы решить, куда плыть дальше. Из конверта были вынуты фотография и лист бумаги. На фотографии изображен Тертулиано Максимо Афонсо, но под словами С наилучшими пожеланиями стоит подпись Даниел Санта-Клара. А в листке содержится не только информация о том, что имя Даниел Санта-Клара является театральным псевдонимом актера Антонио Кларо, но и сообщается, в виде исключения, его домашний адрес, там сказано: в знак глубокой признательности, которую мы испытали, прочитав Ваше письмо. Тертулиано Максимо Афонсо вспоминает, в каких выражениях он составил письмо в кинокомпанию, и поздравляет себя с блестящей пришедшей ему в голову идеей исследования, будто бы проводимого автором послания, о вкладе второстепенных артистов. Надо же, попал в точку, пробормотал он, с удивлением ощущая, что его дух успокоился, тело расслабилось, нервозность бесследно исчезла, тоски как не бывало, приток впал в реку, увеличив ее полноводность, теперь Тертулиано Максимо Афонсо знает, что ему делать. Он достал из кармана на внутренней стороне дверцы план города и нашел улицу, на которой живет Даниел Санта-Клара. Она находится в неизвестной ему части города, он не помнит, чтобы когда-нибудь там бывал, это очень далеко от центра, если верить карте, которую он разложил на руле машины. Не важно, у него есть время, сколько угодно времени. Он вышел, заплатил за стоянку, снова сел в машину, выключил в салоне свет и дал газ. Легко догадаться, что он направляется в сторону улицы, где живет актер. Он хочет взглянуть на дом, на окна его квартиры, интересно, что за люди обитают в том квартале, какая там обстановка, какие нравы, обычаи. Улицы забиты транспортом, машины идут с приводящей в отчаяние медлительностью, но Тертулиано Максимо Афонсо не теряет терпения, улица, к которой он направляется, никуда не денется, она в плену у сжимающей ее со всех сторон сети городских коммуникаций, как свидетельствует карта. На одной из вынужденных остановок, когда горел красный свет и Тертулиано Максимо Афонсо постукивал пальцами по баранке в такт какой-то песенке без слов, в салон машины вошел здравый смысл. Добрый день, сказал он. Я тебя не звал, парировал водитель. Ты прав, я не помню, чтобы ты хоть раз в жизни попросил меня прийти. Я бы делал это, если бы не знал заранее все, что ты можешь мне сказать. Как и сейчас. Именно, ты скажешь, чтобы я одумался, не лез в эту историю, не совершал такой неосторожности, ведь никто не гарантирует, что тут обошлось без дьявольских происков. На этот раз ты ошибаешься, то, что ты собираешься сделать, не неосторожность, а глупость. Глупость, переспросил он. Да, сеньор, величайшая глупость. Не понимаю почему. Естественно, одной из побочных форм духовной слепоты является именно глупость. Выражайся яснее. Можешь не говорить мне, что ты едешь на улицу, где живет этот твой Даниел Санта-Клара, кстати, у осла-то уши торчали наружу, а ты не заметил. Какой осел, какие уши, перестань говорить загадками. Все очень просто, псевдоним Санта-Клара был образован от фамилии Кларо. Это не псевдоним, а театральное имя. Ну да, кое-кто тоже не пожелал использовать такую плебейскую вульгарность, как псевдоним, и заменил его словом гетероним [5] . А если бы я заметил ослиные уши, какая мне была бы от этого польза. Да не очень большая, ты бы все равно стал его искать, обзвонил бы всех Кларо из телефонной книги и в конце концов нашел бы его. У меня уже есть то, что мне нужно. И теперь ты едешь смотреть, на какой он живет улице, в каком доме, станешь снизу глазеть на его этаж, на его окна, наблюдать, какие люди живут в том квартале, какая там обстановка, какие нравы, обычаи, ведь так. Так. А теперь вообрази, что, когда ты уставишься на его окна, в одном из них появится его жена, выразимся более уважительно, супруга Антонио Кларо, и спросит тебя, почему ты не идешь домой, или, что еще хуже, попросит тебя зайти в аптеку и купить упаковку аспирина или пузырек микстуры от кашля. Ерунда. Если это кажется тебе ерундой, то представь себе, что с тобой поздоровается кто-то из прохожих, и не как с Тертулиано Максимо Афонсо, которым ты являешься, а как с Антонио Кларо, которым ты никогда не будешь. Это тоже ерунда. Ну, если и это ерунда, то тогда представь, что, пока ты глазеешь на окна или изучаешь обычаи местных жителей, перед тобой появляется собственной персоной сам Даниел Санта-Клара, и вы уставитесь друг на друга, одинаковые, будто две фарфоровые собачки или будто зеркальное отражение, с той только разницей, что там, где у тебя правая сторона, у него тоже будет правая, а где у тебя левая, у него тоже левая. Тертулиано Максимо Афонсо ответил не сразу, в течение двух или трех минут он молчал, потом проговорил: тогда я останусь в машине. Это не выход, тебе, возможно, придется остановиться на красный свет или попасть в пробку, будут разгружать какой-нибудь грузовик или понесут кого-нибудь в машину «скорой помощи», и ты окажешься выставленным на всеобщее обозрение, словно рыба в аквариуме, и любопытные киноманы-подростки с первого этажа начнут у тебя спрашивать, в каком фильме ты теперь снимаешься. Что же мне тогда делать. Не знаю, это не входит в мои обязанности, роль здравого смысла в истории рода человеческого состоит в том, чтобы рекомендовать быть осмотрительными и кушать полезный куриный бульон, особенно в тех случаях, когда глупость уже взяла слово и вот-вот возьмет в свои руки бразды правления. Я бы мог замаскироваться. Каким образом. Надо подумать. Видимо, самый приемлемый для тебя способ состоит в том, чтобы казаться другим, не тем, кто ты есть. Я подумаю. Давно пора. Тогда сейчас мне лучше всего поехать домой. Если тебе не трудно, подвези меня. Заходи. Раньше ты никогда меня не приглашал. А теперь приглашаю. Спасибо, но я, пожалуй, не приму приглашения. Почему. Потому что для человеческого духа нездорово постоянно жить со здравым смыслом, есть с ним за одним столом, спать в одной постели, брать его с собой на работу, просить у него на каждом шагу совета, что-то вы должны делать сами, на свой страх и риск. Кого ты имеешь в виду. Вас, людей, весь род человеческий. Я пошел на риск, чтобы получить это письмо, и именно за него ты меня бранил. Ты получил его недостойным образом, воспользовался порядочностью другого человека, прибегнув к одной из самых мерзких форм шантажа. Ты имеешь в виду Марию да Пас, так. Да, Марию да Пас, будь я на ее месте, письмо было бы распечатано, прочитано и брошено тебе в физиономию, и ты потом на коленях вымаливал бы у нее прощение. Так должен поступить здравый смысл. Так ему следует поступить. Прощай, до следующей встречи, а я пока подумаю, как мне замаскироваться. Чем лучше ты замаскируешься, тем больше будешь казаться самим собой. Тертулиано Максимо Афонсо нашел свободное место почти у самых дверей дома, в котором он жил, припарковал машину, взял карту и план города и вышел. На тротуаре по другую сторону улицы он заметил какого-то мужчину, который, задрав голову, смотрел на окна верхних этажей. Он не походил на него ни лицом, ни фигурой, видимо, его присутствие здесь было чистой случайностью, но Тертулиано Максимо Афонсо почувствовал, как по его спине пробежала нервная дрожь, он не смог с собой справиться, болезненное воображение сыграло с ним злую шутку, вдруг его ищет Даниел Санта-Клара, я тебя, а ты меня. Он тут же прогнал такую неуместную фантазию. Мне мерещатся призраки, этот тип даже не подозревает о моем существовании, но, когда он входил в квартиру, у него все еще дрожали коленки, и он без сил бросился на диван. В течение нескольких минут он пребывал в каком-то оцепенении, был как бы вне себя, словно участник марафона, обессилевший сразу после пересечения финишной линии. От спокойной энергии, бодрившей его, когда он выехал со стоянки, и потом, когда он вел машину к цели, которая так и не была достигнута, осталось только неясное воспоминание, будто все это происходило не с ним, а с кем-то другим или с той его частью, которая сейчас отключилась. Он с трудом встал, ноги плохо его слушались, словно были чужими, и пошел на кухню сварить себе кофе. Он выпил его медленными глотками, наслаждаясь живительным теплом, спускавшимся по его пищеводу в желудок, потом вымыл чашку и блюдечко и вернулся в гостиную. Его движения были обдуманно-осторожными, медленными, будто он имел дело с опасными реактивами в какой-нибудь химической лаборатории, а ему всего лишь надо было открыть телефонную книгу на букву К и проверить содержавшуюся в письме информацию. Ну и что же я потом буду делать, подумал он, листая страницы. Там было много абонентов по фамилии Кларо, но не более полудюжины тех, кого при этом звали Антонио. Вот наконец-то ради чего он столько трудился, все оказалось так просто, так доступно, вот перед ним имя, номер телефона, адрес. Он списал данные на бумажку и снова спросил себя: что же мне теперь делать. Привычным движением он взялся правой рукой за трубку, помедлил, перечитывая свои заметки, потом убрал руку, встал и прошелся по квартире, обдумывая сложившуюся ситуацию, конечно, лучше всего оставить все это до конца экзаменов, когда он будет свободнее, к сожалению, опрометчиво пообещал директору школы составить предложение по реформированию преподавания истории и не может нарушить данное слово. Мне придется сделать работу, на которую никто не обратит никакого внимания, давать такое обещание было непростительной глупостью, впрочем, не стоило притворяться, обманывать себя самого, делая вид, будто он готов отложить на время каникул первый шаг по пути, который должен привести его к Антонио Кларо, поскольку, строго говоря, Даниел а Санта- Клары не существует, он не более чем марионетка, тень, изменчивый силуэт, он двигается и говорит на экране и возвращается в безмолвие и неподвижность по окончании порученной ему роли, в то время как тот, другой, Антонио Кларо, является столь же реальным, конкретным, осязаемым, как и сам Тертулиано Максимо Афонсо, преподаватель истории, живущий в данной квартире, чье имя и фамилию можно найти в телефонной книге на букву А. Хотя некоторые утверждают, что Афонсо не фамилия, а тоже имя. И вот он снова сидит за письменным столом, перед ним бумажка с номером, его правая рука уже взялась за трубку, кажется, сейчас он наконец рискнет и позвонит, как медленно этот человек принимает решения, какой он заторможенный, какой несмелый, теперь никто бы и не сказал, что перед нами тот самый мужчина, который всего несколько часов назад почти что вырвал письмо из рук Марии да Пас. Внезапно, бездумно, почти бессознательно, это единственный способ победить парализующую трусость, номер был набран, теперь Тертулиано Максимо Афонсо слушает гудки, один, два, три, много, и когда он уже хотел положить трубку, подумав, с чувством одновременно облегчения и разочарования, что там никого нет, какая-то женщина, запыхавшись, будто она бежала из другого конца квартиры, сказала просто: слушаю. У Тертулиано Максимо Афонсо перехватило дыхание, он не сразу смог ответить, женщина нетерпеливо повторила: да, я слушаю, кто говорит, наконец преподавателю истории удалось выдавить из себя четыре слова: добрый день, уважаемая сеньора, но женщина, вместо того чтобы ответить сдержанным тоном человека, говорящего с незнакомым, сказала с улыбкой, которая ощущалась в каждом ее слове: не трудись притворяться, это бессмысленно. Простите, пролепетал Тертулиано Максимо Афонсо, но я только хотел уточнить. Что уточнить, ты же все здесь прекрасно знаешь. Я бы хотел уточнить, тут ли проживает актер Даниел Санта-Клара. Мой дорогой сеньор, я обязательно сообщу актеру Даниелу Санта-Кларе, когда он придет домой, что звонил Антонио Кларо и спрашивал, здесь ли они оба живут. Я не понимаю, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, чтобы выиграть время, но женщина резко прервала его: я тебя не узнаю, такие шутки совершенно не в твоем духе, скажи прямо, что произошло, отложили съемки. Простите, сеньора, но вы ошибаетесь, меня зовут не Антонио Кларо. Так вы не мой муж. Нет, я только хотел узнать, проживает ли он по этому адресу. По моему ответу вы уже поняли, что проживает. Да, но вы ответили так, что я несколько растерялся. Я не хотела вас обидеть, я подумала, что мой муж решил пошутить. Вы можете не сомневаться в том, что я не являюсь вашим мужем. В такое трудно поверить. В то, что я не ваш муж. Я имею в виду голос, у вас голос абсолютно такой же, как у него. Простое совпадение. Таких совпадений не бывает, голоса, как и люди, могут быть похожими, но одинаковыми до такой степени – нет, вряд ли. Вам только кажется. Но каждое ваше слово звучит так, как будто его произносит он. Неужели. Скажите мне ваше имя, я передам ему, когда он придет. Не стоит, он ведь меня не знает. Вы его почитатель. Не совсем. Но он все равно захочет узнать. Я позвоню в другой раз. Но послушайте. Разговор прервался, Тертулиано Максимо Афонсо медленно опустил трубку на рычаг.

Дни шли, а Тертулиано Максимо Афонсо не звонил. Он был очень доволен тем, как прошел его разговор с женой Антонио Кларо, и чувствовал себя достаточно уверенно для того, чтобы снова пойти в наступление, но, хорошенько все обдумав, предпочел пока что молчать. По двум причинам. Во-первых, он понял, что ему доставляет удовольствие продлевать и нагнетать атмосферу таинственности, которую, несомненно, создал его звонок, он развлекался, представляя себе диалог между мужем и женой, сомнения актера по поводу якобы абсолютного тождества голосов, настойчивость его супруги, уверяющей, что она никогда бы их не спутала, если бы они не были абсолютно одинаковыми. Хоть бы ты оказался дома, когда он позвонит в следующий раз, тогда сам увидишь, говорила она ему, наверное. Если только он позвонит, он ведь уже узнал от тебя все, что хотел, выяснил, что я здесь живу. Но не забывай, что он спрашивал о Даниеле Санта-Кларе, а не об Антонио Кларо. А вот это действительно странно. Второй и более важной причиной было то соображение, что его первоначальная идея оказалась совершенно правильной, а именно, что надо подготовить почву, прежде чем сделать следующий шаг, подождать, когда закончатся занятия и экзамены и потом, на свежую голову, создать новую стратегию приступа и осады. Правда, его ожидает скучнейшее задание, данное ему директором, но почти за три месяца каникул он найдет время и соберется с духом, чтобы его выполнить. Возможно, ему удастся также выполнить обещание, данное матери, и провести с ней несколько дней, если, конечно, подтвердится его почти полная уверенность в том, что актер с женой не поедут отдыхать в ближайшее время, об этом свидетельствует вопрос, который задала жена, думая, что говорит с мужем: съемки задерживаются, ясно как дважды два четыре, что он снимается в новом фильме, и если, как можно судить по комедии «Богиня сцены», его карьера находится сейчас в восходящей фазе, то и время его профессиональной занятости намного превышает то, которое он затрачивал раньше, будучи почти что статистом. Итак, причины, по которым Тертулиано Максимо Афонсо не торопится со звонком, являются, как мы видим, вполне обоснованными и убедительными. И при этом он отнюдь не обречен на бездействие. Его идея поехать посмотреть улицу, где живет Даниел Санта-Клара, оставалась в силе, несмотря на ведро холодной воды, грубо опрокинутое на него здравым смыслом. Он даже считал, что такое предварительное наблюдение оказалось бы весьма полезным для успеха задуманной операции, это как бы подержать руку на пульсе, подобным образом поступали во времена классических старомодных войн, посылая разведчиков с целью выведать силы противника. А что касается безопасности, то он, к счастью, еще не забыл саркастических предположений здравого смысла о возможных последствиях его появления с открытым лицом. Он, конечно, мог бы отрастить усы и бороду, скрыть глаза темными очками, поглубже надвинуть на лоб кепку, но очки и кепка – это одно, их можно в любой момент надеть или снять, а такие волосяные украшения, как усы и борода, совсем другое, по капризу кинокомпании или по причине изменений, в последнюю минуту внесенных в сценарий, они тотчас начали бы расти также и на лице Даниела Санта-Клары. Итак, маскарад, несомненно, необходим, но он должен состоять из накладных съемных деталей, как это делают всегда, когда хотят замаскироваться, тут уж ему придется побороть страх, который он испытал, принявшись воображать катастрофы, которые могут произойти, если он в накладных бороде и усах явится в офис кинокомпании наводить справки об актере Даниеле Санта-Кларе. Как и все обычные люди, он знал о существовании учреждений, специализирующихся на продаже и прокате костюмов, украшений и прочих бутафорских принадлежностей, необходимых как для искусства сценического перевоплощения, так и для шпионской деятельности. Опасность, что в таком магазине его могли бы принять за актера Даниела Санта-Клару, была бы серьезной только в том случае, если бы актеры сами ходили туда с целью приобретения фальшивых бород, усов, париков, бровей, повязок для якобы слепых глаз, бородавок, родинок, прокладок, чтобы сделать более пухлыми щеки, всевозможных утолщений для женщин и для мужчин, не говоря уже о косметических средствах, способных обеспечить любые колористические нюансы по желанию клиента. Но это исключено. Любая уважающая себя кинокомпания имеет на своих складах все, что может ей понадобиться, если чего-то вдруг не окажется, оно будет куплено, а если имеют место бюджетные затруднения или если руководство решит, что не стоит приобретать то, что можно взять напрокат, то это нисколько не унизит ее в глазах общества. Рачительные хозяйки с приходом весны и наступлением солнечных дней закладывают в ломбард одеяла и прочие теплые вещи, и это нисколько не лишает их уважения общества, прекрасно знающего, что такое материальные трудности. Можно, конечно, сомневаться, подумал ли сам Тертулиано Максимо Афонсо в данный момент о том, что мы только что написали, начиная со слова «рачительные» и кончая словом «трудности», но поскольку и эти слова, и все, что можно прочитать между ними, является самой что ни на есть святой и чистой истиной, скорее всего, подумал. Во всяком случае, теперь мы можем успокоиться, ибо знаем, что должно произойти в ближайшее время, видимо, Тертулиано Максимо Афонсо безо всяких опасений отправится в магазин, торгующий маскарадными принадлежностями, чтобы выбрать и приобрести бороду, больше всего подходящую к его лицу, но при этом он будет вынужден самым решительным образом, даже если ему предложат весьма соблазнительную скидку в цене, отказаться от бородки, которую обычно называют «гуляй-вошка» и которая превратила бы его в элегантного законодателя мод, поскольку, к сожалению, ее форма от уха до уха и малая длина волос, уж не говоря о том, что она совершенно не закрывает верхнюю губу, безжалостно выставили бы на всеобщее обозрение черты, которые он желал скрыть. По причинам противоположного свойства следовало отвергнуть и слишком длинную бороду, даже не принадлежащую к типу апостольской, чтобы избежать ненужного внимания любопытствующих. Наиболее подходящей для его целей была бы борода скорее короткая, нежели длинная, но при этом густая, надежно закрывающая лицо. А потом Тертулиано Максимо Афонсо проведет много часов, упражняясь перед зеркалом в ванной комнате, накладывая на лицо и вновь снимая тончайшую пленку, на которой укреплены волосы, как можно точнее пригоняя ее к своим собственным низко спускающимся на висках волосам и к очертаниям скул, ушей и губ, особенно губ, они должны свободно двигаться, ведь ему придется разговаривать, возможно, есть и даже, кто его знает, целоваться. Когда он впервые увидел в зеркале свою новую физиономию, то ощутил мощный внутренний толчок, шок, нервную судорогу в области солнечного сплетения, которая в последнее время была ему так хорошо знакома, причиной данного шока оказалось не только то, что он увидел себя не таким, как раньше, иным, это было вполне естественно, принимая во внимание ситуацию, в которой ему теперь приходилось жить, и его новое восприятие себя самого, но, что особенно интересно, у него возникло впечатление, что он наконец-то обрел свою собственную, истинную сущность. Это впечатление было столь сильным, столь захватывающим, радостным, что он испытал непреодолимую потребность сохранить, увековечить свой новый образ, поэтому с величайшими предосторожностями, стараясь не встретиться ни с кем из знакомых, вышел из дому и направился в фотоателье подальше от квартала, в котором жил, намереваясь заказать портрет. Его не устраивало стандартное освещение и слепой автоматизм мгновенной фотографии, он хотел получить тщательно выполненный портрет, который ему было бы приятно рассматривать, глядя на который он мог бы с удовлетворением сказать: вот я какой. Он заплатил наценку за срочность и сел в ожидании своей очереди. Служащему, который посоветовал ему пока погулять: ваше время подойдет не так скоро, он ответил, что предпочитает ждать здесь, и, неизвестно зачем, прибавил: мне нужен портрет для подарка. Иногда он подносил руки к бороде и слегка поглаживал ее, проверяя, все ли на месте, потом снова принимался листать лежавшие на столе фотографические журналы. Когда он вышел из ателье, у него было полдюжины фотографий среднего формата, которые он решил уничтожить, чтобы не ощущать себя размноженным, и одна увеличенная. Он вошел в ближайший торговый центр, закрылся в туалете и там, вдали от нескромных взоров, снял свой маскарад. Если бы кто-нибудь видел, как в туалет вошел бородатый мужчина, он вряд ли признал бы его в человеке с чисто выбритым лицом, который вышел оттуда через пять минут. Люди обычно не замечают, во что одеты бородачи, а конверт, который он раньше держал в руке и по которому его можно было бы узнать, теперь надежно спрятан между пиджаком и рубашкой. Тертулиано Максимо Афонсо, до сего дня мирный преподаватель истории в средней школе, только что показал нам, что он наделен недюжинным талантом для того, чтобы стать профессионалом в одной из двух взаимоисключающих областей, преступником или идущим по его следу полицейским. В свое время мы узнаем, чему именно он отдаст предпочтение. Вернувшись домой, он прежде всего сжег в мойке для посуды маленькие дубликаты увеличенной фотографии, открыл кран и смыл пепел, а потом, вдоволь налюбовавшись своим новым тайным образом, опять положил портрет в конверт и спрятал его на книжной полке за книгой по истории промышленной революции, которую он никогда не читал.

Прошло еще несколько дней, учебный год закончился, был принят последний экзамен и выставлен последний переходный балл, коллега-математик попрощался, сказав: я еду в отпуск, но потом, если вам что-нибудь понадобится, звоните и будьте осторожны, очень осторожны, директор напомнил ему: не забывайте о нашей договоренности, когда я вернусь после каникул, я позвоню узнать, как двигается работа, если надумаете уехать из города, вы ведь тоже имеете право на отдых, оставьте мне на автоответчике свой номер. В один из этих дней Тертулиано Максимо Афонсо пригласил Марию да Пас поужинать, ему наконец стало стыдно за то, как он себя с ней ведет, надо было проявить деликатность, поблагодарить ее и дать какое-то объяснение по поводу результатов письма, даже если бы его пришлось выдумать. Они встретились в ресторане, она немного опоздала, сев за столик, она извинилась, задержка произошла из-за матери. Глядя на них, никто бы не сказал, что они любовники, хотя, возможно, и догадался бы, что недавно они ими были и еще не совсем привыкли к своему новому положению, к тому, что теперь они безразличны друг другу или делают вид, что безразличны. Они произнесли несколько стандартных фраз: как поживаешь. А у тебя как дела. Много работы. У меня тоже, и пока Тертулиано Максимо Афонсо в очередной раз колебался, не зная, какое следует придать направление их разговору, она опередила его и прямо взяла быка за рога, спросив: это письмо удовлетворило тебя, ты получил из него нужную информацию. Да, сказал он, отдавая себе отчет в том, что его ответ был в одно и то же время и правдивым и лживым. А мне показалось, что нет. Почему. Слишком уж оно тоненькое. Не понимаю. Если мне не изменяет память, тебе нужно было много подробных данных, они бы просто не уместились на одном-единственном листке, который лежал в том конверте. Откуда ты знаешь, что там всего один листок, ты его раскрыла, неожиданно резко спросил Тертулиано Максимо Афонсо, заранее зная, какой он получит ответ. Мария да Пас посмотрела ему прямо в глаза и спокойно сказала: нет, и ты обязан был это знать. Прошу тебя, прости, у меня случайно вырвалось, я сказал, не подумав. Я могу простить тебя, если ты настаиваешь, но боюсь, что не смогу пойти дальше. Куда дальше. Например, забыть, что ты считаешь меня способной раскрыть письмо, пришедшее тебе. В глубине души ты прекрасно понимаешь, что я так не думаю. В глубине Души я знаю, что ты ничего обо мне не знаешь. Если бы я не доверял тебе, я бы не попросил у тебя разрешения написать письмо от твоего имени. Мое письмо было только маской, твоей маской. На что ты намекаешь, я же тебе объяснил, по какой причине решил поступить именно так. Объяснил. И ты согласилась. Да, согласилась. Так значит. Значит, теперь я жду, чтобы ты показал мне полученную информацию, не потому, что она меня интересует, а потому, что ты, насколько я понимаю, обязан это сделать. Теперь ты мне не веришь. Я поверю, когда ты мне покажешь, каким образом нужные тебе данные смогли уместиться на одном-единственном листке бумаги. Там была не вся информация. Ах, не вся. Я же сказал. Тогда покажи мне то, что ты получил. Еда остывала на тарелках, мясной соус терял аппетитный вид, вино, казалось, уснуло в бокалах, в глазах Марии да Пас стояли слезы. В какое-то мгновение Тертулиано Максимо Афонсо подумал, что для него было бы огромным облегчением рассказать ей все, всю эту историю, с самого начала, этот поразительный, необъяснимый, невиданный случай удвоения людей, невероятное, ставшее действительным, абсурд, вынужденно принятый разумом, неопровержимое доказательство того, что для Бога нет ничего невозможного и что наука нашего века, как кто-то изволил выразиться, просто-напросто дура. Если бы он это сделал, если бы разрешил себе быть откровенным, то все странности его поведения последнего времени получили бы необходимое объяснение, стали бы понятными, включая те его поступки, которые казались ей грубыми и нечестными, оскорбительными для нее с точки зрения самого элементарного здравого смысла, то есть почти все. Тогда к ним вернулось бы согласие, его ошибки и промахи были бы поняты и прощены. И Мария да Пас попросила бы его: оставь эту безумную затею, она может плохо кончиться, и он ответил бы: мне кажется, я слышу слова своей матушки, и она бы спросила: ты ей уже рассказал, и он бы ответил: я только дал ей понять, что у меня возникли некоторые проблемы, и в заключение она бы сказала: раз уж ты мне доверился, давай решать их вместе. В зале занято лишь несколько столиков, они сидят в углу, и на них никто не обращает внимания, такие ситуации, парочки, которые пытаются решать свои семейные или любовные конфликты между рыбным и мясным блюдом или, что еще хуже, начиная с аперитива и кончая платой по счету, это неотъемлемая составная часть истории заведений гостиничного типа, включая ресторан и таверну. Однако благая мысль Тертулиано Максимо Афонсо как пришла, так и ушла, официант спросил, можно ли убирать тарелки, у Марии да Пас уже почти сухие глаза, ведь тысячу раз говорилось, что плакать о пролитом молоке бессмысленно, во всей этой истории хуже всего пришлось кувшину, который упал и разбился. Официант принес кофе и счет, через несколько минут они уже сидели в машине. Я отвезу тебя домой, сказал Тертулиано Максимо Афонсо. Да, пожалуйста, ответила Мария да Пас. Они не сказали больше ни слова, пока машина не выехала на улицу, на которой стоял ее дом. Когда она собиралась выйти у своей двери, он подвел машину к самому тротуару и выключил мотор, чего никогда раньше не делал. Мария да Пас удивилась, искоса посмотрела на него, но ничего не сказала. Не поворачивая головы и не глядя на нее, он решительно произнес несколько напряженным тоном: все, что я говорил тебе в последние недели, было ложью, но если ты захочешь узнать правду, то напрасно потеряешь время, я тебе ее не скажу. Значит, тебе нужны были от кинокомпании какие-то другие сведения, а не статистические данные. Да. Думаю, мне бессмысленно ждать, что ты мне скажешь какие. Да. Наверное, это связано с теми видеокассетами. Довольно и того, что я тебе уже сказал, не надо больше предположений и вопросов. Вопросов я больше задавать не буду, обещаю тебе, но никто не запретит мне строить какие угодно предположения, даже если они покажутся тебе глупыми. Странно, что тебя это не удивило. Что именно должно было меня удивить. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, не заставляй меня повторять. Рано или поздно тебе все равно придется сказать мне правду, я и не ждала, что услышу ее сегодня. А почему ты считаешь, что я скажу тебе правду. Потому что ты порядочнее, чем тебе кажется. Но не настолько, чтобы рассказать тебе все. Здесь дело не в отсутствии порядочности, скорее всего, тебя заставляет молчать что-то другое. Что. Сомнение, неуверенность, страх. Почему ты так думаешь. Я прочла это на твоем лице, поняла по твоим словам. Я же тебе сказал, что все они были ложью. Слова были ложью, а тон голоса нет. Что же, отвечу, как отвечают политики, я сего не утверждаю и не опровергаю. Это одна из уловок дешевой риторики, не способной никого обмануть. Почему. Потому что всем сразу становится ясно, что такая фраза выражает скорее утверждение, а не опровержение. Я никогда не обращал на это внимания. Я тоже, я подумала так только сейчас и только благодаря тебе. Но я не подтвердил ни страха, ни сомнения, ни неуверенности. Ты их и не опроверг. Сейчас не время играть словами. Играть словами лучше, чем плакать в ресторане. Прости. Сейчас ты ни в чем передо мной не виноват, мне не на что жаловаться, я узнала половину того, что хотела узнать. Я только признался, что врал тебе. Это и есть та половина, которую я уже знаю, теперь, надеюсь, я буду лучше спать, Ты, возможно, совсем бы перестала спать, если бы узнала другую половину. Не пугай меня, пожалуйста. Успокойся, тут нет ничего страшного, речь идет не об убийстве. Не пугай меня. Не бойся, как говорит моя мать, все в конце концов находит свое решение. Обещай мне, что будешь вести себя осторожно. Обещаю. Очень осторожно. Да. И еще обещай, что если в твоих тайнах, о которых я не имею ни малейшего представления, найдется хоть что-то, может быть, с твоей точки зрения очень незначительное, что ты сочтешь возможным мне сказать, то ты скажешь мне это. Обещаю, но в данном случае надо или говорить все, или ничего. И все-таки я буду ждать. Мария да Пас наклонилась, быстро поцеловала его в щеку и сделала движение, чтобы выйти. Он взял ее за локоть и остановил. Давай поедем ко мне. Она осторожно высвободилась и сказала: не сегодня, сегодня ты не можешь дать мне больше, чем уже дал. Разве что рассказать тебе все. Даже не это, представь себе. Она открыла дверцу, еще раз обернулась, чтобы улыбнуться ему на прощание, и вышла. Тертулиано Максимо Афонсо включил мотор, подождал, пока она войдет в свой подъезд, потом устало нажал на педаль и поехал домой, где, уверенное в своем всевластии, его терпеливо поджидало одиночество.