– Она не слышит, – Нечай покрепче прижал ребенка к себе, – ее зовут Груша, она глухонемая. Это дочь моего брата.

Дарена присела на корточки и протянула руку, чтоб погладить Грушу по голове, и та с готовностью нырнула под ее ладонь.

– Какая ласковая девочка, – Дарена снова улыбнулась, поднимаясь на ноги, и Груша ответила ей тем же.

– И о чем же ты с идолом разговариваешь? – спросил Нечай и сунул в рот недоеденный петушок.

– Так… О разном. Он… знаешь… Он совсем не такой, как наш бог. Я когда в церковь приходила, всегда, еще когда девочкой была, мне было стыдно как-то. Будто я в чем-то виновата. А сейчас и подавно, – она потупилась, и щеки ее загорелись еще жарче.

– А девочкой-то ты чего стыдилась?

– Не знаю. Стыдилась и все. А здесь я стою, и мне так легко делается… Мне еще тогда, с тобой, тут понравилось. Он смотрит на меня, вроде строго, а на самом деле… Будто все грехи мне отпускает. Нет, будто вообще во мне греха не видит, смеется только. А ты почему в церковь не ходишь?

– Не хочу, – ответил Нечай.

– А почему не хочешь? Ты тоже себя виноватым чувствуешь?

– Неа. Душно там, – Нечай пожал плечами.

– Тебя за это кнутом били?

– С чего ты взяла? – у него сами собой передернулись плечи.

– Тятенька рассказывал. Что в городе, кто в церковь не ходит, кнутом бьют и в монастырь отправляют.

– Ну, считай, за это… – пробормотал он.

– И в монастырь отправили? – она широко распахнула глаза.

Нечаю вовсе не нравились ее вопросы: завтра о его ответах узнает весь Рядок. А впрочем, если он и не ответит, Рядок за него ответы додумает.

– Ты… ты лучше скажи, ты про идола никому не рассказывала?

– Нет. А что, нельзя?

– Да нет. Можно, наверное. Только… Если Афонька узнает, он его убрать заставит. Или сжечь.

– Почему?

– Ну… Это идолопоклонство. Это еще хуже, чем старообрядчество. За это тебя на страшном суде точно в ад отправят, – Нечай усмехнулся.

– А ты? Ты сам не боишься в ад?

Нечай покачал головой.

– Я буду домовым после смерти. Днем буду спать за печкой, а ночью за домом присматривать.

– Правда? А откуда ты знаешь?

– Знаю, – Нечай пожал плечами.

– А я?

– А ты в ад отправишься. За грехи, – злорадно рассмеялся он.

– Почему?

– Потому что узки врата… Всем не пролезть. Вон впереди тебя сколько народу толпится: монахи первые, потом попы, потом праведники… Где уж тебе-то втиснуться!

– А здесь нельзя остаться? Ну… тоже домовым?

– Женщин в домовые не берут. Ну, есть, правда, водяницы, но в водяницы только красивых принимают. А ты, когда умрешь, старая будешь и страшная. Есть еще лярвы и кикиморы. Вот это для тебя в самый раз.

Нечай не сразу догадался, что Дарена обиделась. Во всяком случае, она постаралась это скрыть, только повернула голову в другую сторону и замолчала. А потом приподняла лицо, надеясь, что слезы закатятся обратно в глаза: Нечай сам делал так, когда был маленьким.

– Да я же пошутил, ты чего… – проворчал он: наверное, не стоило ей говорить про кикимор…

Она еле слышно всхлипнула. Груша дернула его за рукав, вынула изо рта огрызок петушка и протянула Дарене, только та этого не увидела, а то бы обиделась еще сильней.

Нечай порылся за пазухой, выудил оттуда третий – целый – петушок, и тронул Дарену за локоть.

– На, возьми. Не реви только.

Дарена посмотрела на него и улыбнулась сквозь слезы:

– Спасибо.

– Да не реви, сказал… Я ж на самом деле пошутил.

Она кивнула – настроение у нее менялось очень быстро, и, хотя она оставалась тихой и несчастной, глаза ее ожили: огонь ведь девка! Стерва, конечно, и хитрая, и балованная, но живая, с кипучей кровью. А уж любопытная…

– А откуда ты узнал про идола? – спросила она, шмыгнув носом.

– Его Груша нашла. Он в земле лежал. Ну, мы его поставили, очистили. Красивый, правда?

– Ага.

– Его зовут Волос.

– Откуда ты знаешь?

– Мне сказали лесные духи, – улыбнулся Нечай.

Короткие сумерки были удивительно тихими и безветренными: снег валил и валил, бесшумно и упорно. Нечай не очень верил в успех своей задумки, но продолжал сидеть у выбранной Ерошей могилы: в вывернутом мехом наружу полушубке, в шапке, надетой наизнанку и задом наперед, зажав в руке камушек с дыркой, который носил на груди. Этот камушек ему подарил на память о себе разбойник, которого повесили на следующий день после этого, и Нечай считал его своим оберегом. Ероша сказал, что вывернутая наизнанку одежда защищает живого человека от вредоносных духов, и что говорить с призраками очень опасно – им ничего не стоит утащить человека за собой в могилу или напугать до смерти. Духи мертвецов, которые не могут встать из могил, обычно злые, тем более те, что умерли безвременной смертью, как большинство похороненных здесь.