Неужели прав был Курт Воннегут, когда высказал такую жуткую мысль: «Сомневаюсь, что когда-либо существовало общество, в котором не оказалось бы сильных и молодых людей, страстно желающих поэкспериментировать с человекоубийством, при условии, что за этим не последуют какие-нибудь очень уж страшные наказания».

«Боже, в каком мире мы живем! – мысленно вопил Сергей, перечитывая текст на экране компьютера.
– Чтобы отец стал подозревать сына в преступлении против себя! И ведь эта мысль, как бы противоестественна она ни была, уже не вызывает тошнотворного протеста! Она даже кажется вполне логичным ключом к загадкам. Но если придуманное мною – правда, то когда же порвалась отцовско-сыновья пуповина, связывающая нас? Когда я перебрал – или недобрал? – меру ответственности за детей? Почему я стал думать об ответственности? Как это у Юлиана Семенова? В «Бомбе для председателя» стареющий Штирлиц-Исаев размышляет: «Мы за них отвечаем. Но кто освободил их от ответственности за нас? Или возраст сейчас стал адекватен разуму?» Нет, Штирлиц, конечно же, не прав. Возраст не адекватен разуму. Возраст адекватен вине…»

В голове Сергея давно уже стоял ровный громкий свист, словно там построили аэропорт и на летном поле тяжелые реактивные самолеты постоянно прогревали двигатели.

Сергей прибыл домой вечером десятого марта: тринадцать часов лёта от Сан-Франциско до Москвы с посадкой в Сиэтле плюс одиннадцать часовых поясов дают сутки разницы между временем отлета и временем приземления.

Десятое марта было воскресенье. В понедельник Сергею следовало быть в издательстве. Несмотря на нехватку сна и запутанность биологического ритма, он очень плохо спал ночь и утром поехал в «Сван» совершенно разбитым. Свист в голове никак не желал утихать.

Первым, кого Сергей увидел в издательстве, был Эдик, и первое, что сделал Эдик, поприветствовав шефа, – зазвал Сергея в редакционную комнату, где пока еще никого из сотрудников не было.

– Ты помнишь Эллу Абрамян? – спросил Эдик, словно Сергей никуда не улетал и они расстались только в пятницу. Впрочем, это была его обычная манера – он любил демонстрировать титаническую невозмутимость.

– Нет, не помню. – Такое начало Сергея удивило. – Да погоди ты с Абрамянами, – запоздало возмутился он. – Покажи сигнал «Шума и ярости», событие как-никак.

– Потом, потом, – отмахнулся Эдик. – Ты на самом деле не помнишь Эллу?

– Что-то такое смутное брезжит в памяти, если напрягусь – вспомню.

– Не напрягайся. Элла Абрамян шесть лет назад работала в «Меркурии» под началом Макарычева.

Сергей насторожился:

– И что?

– Я случайно встретил ее в пятницу. Ты небось и забыл в своих заграницах, что есть такой праздник – Восьмое марта?

– Точно, забыл! – воскликнул Сергей. – Я даже домой не позвонил в этот день и Катю не поздравил, а она мне вчера ни слова в укор не сказала.

– Ничего, бывает, – покровительственно сказал Эдик. – Я вообще этот день имени Клары Цеткин терпеть не могу. Но дело не в празднике, а в том, что наши друзья, братишки Токаревы, устроили по случаю Восьмого марта сабантуй и пригласили меня. Я пошел, хотя дел было по горло. Вот там мы с Эллой и вспомнили былое. Она, кстати, сейчас работает в одном весьма богатом рекламном агентстве.

– Не тяни резину, выкладывай быстрее, что она тебе порассказала. Вряд ли вы с ней проливали слезы по былому величию «Меркурия» или пили во славу Иоанна Божьего.

– Какого еще Иоанна Божьего?

– Знать надо. Восьмое марта – не только день имени Клары Цеткин, но и день святого Иоанна Божьего, покровителя болезных, больниц, а также книгопродавцев и печатников, то есть отчасти это и наш покровитель тоже. В Ирландии он считается еще покровителем алкоголиков, что для части нашего коллектива не менее важно.

– Если бы у меня голова хоть вполовину была забита таким мусором, как у тебя, – проворчал Эдик, – я бы зарабатывал бешеные деньги. Даже если по цене утильсырья продавать – все равно миллионером станешь. Ты же сидишь на навозной куче, набитой жемчугом, а разгребать ее тебе лень. Ладно, хватит упражняться в эрудированности. Элла мне сообщила кое-какие подробности деятельности «Феникса», последнего детища убиенного Макарычева.

– И что? – опять спросил Сергей.

– А то, что «Феникс» последнее время был тесно связан с «Нестором».

– Ничего не понимаю, – разозлился Сергей. – Какой еще Нестор? Как говаривал Швейк, я знал четверых – летописца, он же автор «Повести временных лет», царя Пилоса, Сашу Нестора, был такой русский писатель пятнадцатого века, про взятие Царьграда писал, и Нестора Махно.

– Опять мусоровозка заработала, – тоже разозлился Эдик. – «Нестор» – это издательство, владельцем которого был твой покойный сосед Василий Андреевич.

Сергей вслепую поискал рукой стул и сел, не сводя глаз с Эдика. Он был, мягко сказать, ошарашен.

– Ты хочешь сказать, что Макарычев и Василий действовали заодно?

– Я ничего не хочу сказать, – резко ответил Эдик.– Передаю только то, что узнал от Эллы. Можно лишь гадать. Коль скоро Макарычев интересовался «Черной книгой», то не исключено, что за ним стоял твой сосед. Или они интересовались вместе, только на переговоры выдвинулся Макарычев, а уж кого они представляли… «Нестор» – маленькое издательство, созданное, скорее, для отвода глаз. Василий Андреевич, как я выяснил у одного своего знакомого, занимался очень крутой коммерцией, а вот ребята, которые стояли за ним, точнее, плавали за его спиной, те действительно акулы. Наверняка о них что-то было в «Черной книге», что-то такое, что мы никогда не связывали ни с каким «Нестором»; видимо, они и позаботились и о файлах, и о пленках, и о сейфе в банке.