Простившись с профессором, актер снова опустил голову и плечи и понуро поплелся по коридору в свою палату.

— При белой горячке все время глюки появляются. Видения, — продолжал Моров, — не обязательно черти. Вот Юрия Петровича мы сняли с капитанского мостика тонущего теплохода. Причем он мужественно его не покидал. А уж когда вода стала его захлестывать, жене пришлось вызвать «скорую». Ну, связали, конечно. Привезли к нам. Наш контингент. Ведь чтобы продолжать наши исследования, мы вынуждены лечить только состоятельных пациентов. Зато ставим на ноги…

— Я понимаю, — пролепетала Марина.

— Да… Юрия Петровича мы с капитанского мостика сняли. Он хорошо заработал во Франции и США. Но… на радостях, так сказать, не удержал равновесия. Сейчас ему значительно лучше…

— Здравствуйте, профессор, — остановил Морова полный человек с очень узнаваемым лицом.

Марина даже оторопела. Это был крупный правительственный чиновник, бывший министр. Его не раз критиковала пресса, не без оснований подозревающая, что у чиновника в зарубежных банках хранится столько же денег, сколько в месяц выплачивают всем пенсионерам России.

— Иван Данилович? Как драгоценное здоровье? — спросил Моров. При этом он не наклонил головы, даже не повернул ее в сторону пациента, и интонация звучала как-то издевательски-подобострастно.

— Лучше. Значительно лучше. Я уже звонил премьеру. Сказал, что готов выполнить любое задание, как раньше говорили, партии и правительства… Вполне в форме. Только голова побаливает еще, затылок ломит.

— Пара сеансов гипноза, и мы без всяких лекарств, без этой, знаете ли, химии голову вам выправим, — заверил его Моров.

— Вот именно, — вдруг заволновался министр, наливаясь кровью, его большая голова с пышной шевелюрой мелко затряслась, — никакой химии! А мне говорят — почему такой урожай? А где удобрения, я спрашиваю? Дайте мне удобрения, и я дам вам урожай! А они говорят, мы вам дали удобрения, где они? А я говорю…

— Успокойтесь, успокойтесь… Вам нельзя волноваться. Никаких научных споров, никаких производственных совещаний. Говорите о спорте, искусстве, о женщинах, наконец. Но ни слова про удобрения!

— Что с ним? — спросила Марина, когда они отошли на пару шагов от бывшего министра.

— Тот же делириум. К нему приехала вначале пожарная машина.

— Почему?

— Он разбил окно и кричал на всю улицу "Пожар! Пожар!".

— А что, пожара не было?

— Конечно. Померещилось. И на носилках, когда его специальным «галстуком» привязали, все кричал: "Берегитесь! Стены падают! Сейчас кровля рухнет!" А санитаров принимал за членов коллегии министерства. В машине провел «заседание». Санитары потом очень смеялись. Но, конечно, наши сотрудники дают подписку о неразглашении. Такие люди… Надо быть аккуратными с информацией. Вам все — только для сведения. Если напишете с именами, — проклянете маму, которая вас родила. У нас с этим строго.

— Я поняла. Я — аккуратно, — пообещала Марина.

— Эти все уже пошли на поправку, — заметил не останавливаясь Моров. А вот у этого нашего пациента болезнь еще не купирована. Он поступил вчера.

— Ой. Но я вчера смотрела по телевидению его программу «Панорама». Это же…

— Никаких имен, — предупредил Моров. — Да, это Олег Ковалев, известный телеобозреватель. Но и на старуху бывает проруха. Слава, напряженный труд, большие деньги, влияние… И вот — все чаще наш телегерой прибегает к спиртному. Перед вами — результат длившейся неделю белой горячки.

— Как неделю? Я вчера его видела.

— Это была запись, сделанная перед срывом. В понедельник он сделал черновой вариант обзора. И — сорвался. Потом на студии в его обзор добавили репортажи, свежие съемки, оперативные сюжеты, смонтировали… А он уже у нас был. Смотрел себя по телевизору и вот так же рыдал.

Знаменитый телеведущий рыдал громко и безутешно.

— Еще за два дня до срыва, — говорил шепотом Моров, разминая своими сухими тонкими руками большие крестьянские руки телекомментатора, — он был весел, остроумен, шумен. И вдруг, видимо, после сильного перенапряжения на работе, выпил дома подряд два стакана виски, и его «понесло»: плач, рыдания, крики, депрессия. Он ужено жалел себя за что-то.

— Это не про него писала наша газета?..

— Про него…

— А не про него Жириновский в Госдуме?..

— Про него…

— Тогда я понимаю, почему ему так жаль себя. Талантливый человек…

— У нас почти все талантливые. А ему уже лучше. Вчера он еще звал маму.

— А мама почему не приходит?

— Она три года как умерла.

— А…

— Теперь ему лучше.

Словно оспаривая это утверждение, телеведущий поднял на доктора заплаканное лицо и жалостно прошептал:

— Мама, мамочка…