Моя бывшая не оголялась и не красила волосы в яркие цвета, но выглядела так роскошно, что мужики на улице сворачивали шеи, а я был перманентно готов к разборкам и драке. Она занималась танцами и эстрадным вокалом, брала уроки актерского мастерства, писала стихи и могла поддержать любую тему. Я гордился ею.

Но потом бросил. Жестко и цинично.

Было море слез, но я не поддался и не внял мольбам. Ненавижу себя за причиненную ей боль, но такую девушку без бабок отца я бы не потянул.

Дурочка — обычный сорняк на фоне садового цветка.

Если бы я не подвалил первым, как она вообще собиралась выигрывать спор и очаровывать меня?

Стоило пару раз шепнуть ей на ухо, что она мне нравится, и началось шоу — вздохи, томные взгляды, признания… Прикол в том, что она на самом деле поплыла — оттого и играет так топорно.

Я прекрасно знаю, кем являюсь и кем кажусь, и в обычные времена просто прошел бы мимо — никогда не давал такой легкой добыче шансов.

Если бы не взаимные восторги дурочки и этого мудака.

Если бы не его звонок мне.

У нее осталось три недели до окончания пари, а я управлюсь за одну. А потом он ответит за все.

***

Котенок, пробуксовывая на поворотах, пулей носится по кухне, врезается в стены и путается в ногах — в отличие от меня, по утрам он бодр и весел.

Кормлю его, желаю хорошего дня и, проглотив остатки мерзкого растворимого кофе, иду в прихожую.

Мимоходом смотрюсь в зеркало — патлы отросли, я похудел, но так даже круче. Дурочка права: из всех достоинств у меня осталась только смазливая внешка.

Болит голова. Я сходил в кино за ее счет, изображал бурный восторг и теперь сам себе противен.

Это унижение я тоже перенес по вине отца.

Вешаю на плечо рюкзак и покидаю квартиру — утро встречает меня плевками дождя в лицо и ветром, пронизывающим до костей. Я промахнулся с одеждой — ветровка, купленная в секонде в позапрошлом году, не идет ни в какое сравнение с брендовыми шмотками, но про них давно стоит забыть — теперь ими вовсю распоряжается «папина радость».

Харкаю на покрытый трещинами асфальт и ускоряю шаг.

Но что-то шевелится в душе — чистое, беззащитное, ненужное.

Когда эта дура Регина накинулась на меня с поцелуем, она была как… зашуганный помойный котенок.

Мне до зубовного скрежета ясны ее мотивы и понятны уловки, но сердце екнуло, и я поцеловал ее в ответ.

Нет, я засосал ее так, что она чуть не грохнулась в обморок. И теперь ноги не идут в колледж — я пока не готов смотреть в ее мутные пьяные глаза и играть влюбленного идиота.

***

Отсиживаюсь в аудитории, проклинаю все и вся, перемещаюсь только по своему корпусу — тут точно не бывает занятий у «Гостиничного дела», даже курю в неположенном месте, чтобы не светиться у кустов сирени.

Сева, не проспавшийся после вчерашних возлияний на чьей-то днюхе, подпирает кулаками скорбную опухшую рожу, сражает меня тяжелым перегаром и хрипло дышит, но после большой перемены возвращается на место окрыленным.

— Пс! — Он проходится локтем по моим ребрам, отвлекая от раздумий, и кивком указывает под парту. — Свят, будешь? Поддержи, а то щас сдохну…

В его клешнях зажат фанфурик со спиртом и пластиковый стакан.

Смотрю на Севу как на психа, но на душе так погано, что я киваю:

— Давай.

Пока препод увлеченно пишет на доске простейшие двоичные коды, я забираю стакан и опрокидываю в рот прозрачное содержимое. Занюхиваю рукавом, возвращаю тару Севе, и тот, осклабившись, с уважением пожимает мне руку.

— Молоток. Если что, у меня еще есть.

— Чуть позже… Давай после пар.

Плюс один к моей карме. Иногда даже короли выходят в народ.

Спирт бьет по мозгам, кровь приливает к физиономии, ноги слабеют. К концу пары алкогольный приход отпускает, но я продолжаю чувствовать себя героем — неотразимым и до фига крутым.

Я готов и дальше блестяще исполнять свою роль и, широко шагая, направляюсь к аудитории, где у перваков намечается последнее на сегодня занятие.

Грустные и испуганные глаза цвета болота уже на дальних подступах вспыхивают и намертво вцепляются в мои. Дурочка спрыгивает с подоконника, ковыляет навстречу и без всяких церемоний прижимается ко мне.