– Что ты хочешь этим сказать? – спросил излишне резко. Кольнуло в сердце, потер грудь.

– Сергей Валерьевич, ты все сам понял. Аналитики считают, что наиболее вероятная цель – Мастерград.

– Мастерград… Может еще раз попытаться договориться? Как считаешь, это реально? – в голосе Главы города отчетливо звучали нотки надежды.

Сбшник покачал седой головой.

– Пока у власти Токэла и его клика, договариваться бесполезно. Зачем ему это когда все козыри у него? Аэродромная РЛС берет на двести километров, а боевой блок ракеты падает со скоростью шесть километров в секунду – мы даже вздрогнуть не успеем.

– Значит война с навахо… – мрачно и тревожно сказал Маклаков.

– А она заканчивалась? – руководитель службы безопасности полковник Смирновский, криво ухмыльнулся, – Возможно получится организовать диверсию и уничтожить ракеты. А может и нет, слишком далеко. Надо обсудить и взвесить варианты.

– Хорошо, завтра на утро собирай Военный совет. Передашь в секретариат что я распорядился, – Смирновский кивнул. – Слушай, Алексей Алексеевич, а ты не знаешь у нас какие-нибудь противогазы остались?

– Да Господь с тобою, Сергей Валерьевич все что было до Переноса давным-давно сгнило.

– Придется вызывать на Совет еще ректора академии и производственников. Пусть предлагают, как начать производство.

– Ладно, Сергей Валерьевич, поехал я, дел еще много. Ты уж извини, что не дал отдохнуть, сам понимаешь…

– Да ладно, – мужчины пожали руки, – слушай, а Трубочист выдюжит еще?

– Придется, пока не закончим с ракетами, вытащить не получается.

Смирновский направился в сторону прятавшегося среди деревьев белоснежного здания дома отдыха-там ожидал его служебный автомобиль, а Маклаков долго провожал его взглядом, потом позвал внучку и, взяв ее за теплую ладошку, направился вслед.

***

Майское солнце в зените, желтое, косматое, почти не грело едва успевшую подсохнуть землю – весна на балтийском побережье выдалась холодная и слякотная. Несмотря на это император все же решил ехать, хотя жена чувствовала себя нехорошо и отговаривала от охоты: холодно, далеко и ничего интересного. К тому же и зверь зимнюю шкуру до конца не сменил на летнюю. Не охота, а смех один! А если Петруша хочет развлечься, так можно и бал собрать в Зимнем дворце или посмотреть новый фильм мастерградский. Зело чудесный и удивительный – фрейлины о нем все уши прожужжали! Но разве государь-батюшка станет кого слушать если вожжа зашла за хвост? Вроде все хорошо, и детишки радуют успехами, и жена любимая. И царство-государство приросло землицей изобильно и науки с промышленностью произрастают в нем на зависть всему миру, но пару раз в год поднимется жадная, лихая душа, неуспокоенная, голодная. И тогда перечить не моги! Побагровел от гнева. Велю и все! Царь я или не царь? Тьфу! Император! Мария Алексеевна вздохнула. За почти полтора десятилетия супружеской жизни она знала мужа лучше, чем он сам себя и понимала, когда можно настоять, а когда лучше не перечить. Но настояла, чтобы сопроводить мужа и, собралась на диво быстро.

Спустя час маленькая кавалькада из Петра, императрицы Марии, царского любимца князя Меньшикова и двух отделений царских телохранителей во главе с капитаном, свернула с дороги и углубилось по узкой тропинке, петлявшей между деревьев. Чаща дышала прелью сырой и пресной. Серая ветошь неба, лес немой, сонный после долгой зимы… Всадники ехали медленно – дорога была тяжелая, грязная, плелась все больше по сплошному, темному лесу, голые ветви деревьев, издавая на ветру суровый, протяжный шум, почти полностью скрывали солнце.

Красиво очерченные губы императрицы сжались в нитку. Томительно было на душе – что-то болело и зудело, как заноза в сердце. К тому же она хотя и научилась верховой езде, но коня недолюбливала, предпочитая передвигаться на автомобиле из императорского гаража или, на крайний случай на карете. Но время шло, ничего не происходило, воздух прохладен и свеж, звуки не таили ничего ужасного, и помаленьку женщина успокоилась, кони шагали бодро и браво, словно под настоящими драгунами.

Император молчал. Внезапный клекочущий и близкий крик ворона словно разбудил его от недолгой дремы. Поднял голову: вороненая, в черной синеве оперенья птица, поджав ноги, в беззвучном полете перемахнула тропинку. Неожиданно для самого себя сказал:

– Верно не ждет нас Митрич, будем сюрпризом! – и, встрепенувшись, хрипло и довольно хохотнул.

– Мин херц, – ответил Меньшиков, ехавший по узкой тропинке по правую руку. В голосе звучали возмущение и даже обида – Митрич был его подчиненный, – как можно ему не ждать, когда служба его царская такая, во всякий день да ночь знать где какой зверь залег и стол для твоего Величества наготове держать! А наливочки какие у него! Анисовая, перцовая, калганная! А уж рябиновая – то просто сказка. Ажно до самого нутра пробирает!

– Все бы вам наливку сосать! – проворчала императрица, но больше для порядка, а не со зла, – Так бы и сказали, что выпить хотите, не пришлось бы по этой холодине черт знает куда трястись!

– Вот тут Мара ты не права. Эх ты! – в притворном возмущении Петр махнул рукой, тонкая ниточка усиков под носом дернулась, – Ну не могу я долго сидеть на одном месте, ну не могу! Душно мне, даже в Петрограде душно!

– Только много не пейте, – вздохнула женщина, которой не знавшие ее истинного возраста давали не больше тридцати лет – положение обязывало блюсти внешний вид. И ухаживать за собой и спортом заниматься.