Она возвращалась в хижину, когда пальцы, затянутые в теплые перчатки, деревенели от холода. Глаза кололо от слез, замерзших на ресницах. Томасин шустро растирала остатки растаявшей в тепле влаги по щекам, чтобы ненароком не заметил отец.

Закрывшись в маленьком хозяйственном помещении, она воровато косилась на дверь и обтиралась растопленным снегом. И только там она позволяла себе осторожно, украдкой, погладить отросший живот. Ей хотелось поговорить с ним, с ребенком, который, скорее всего, как и она, обречен на смерть, но у ее отца был чуткий слух охотника. Не стоило давать ему поводы для подозрений. Потому она обращалась к невинной душе, обреченной на смерть также, как и она, только мысленно:

Потерпи, дружок, — думала Томасин, так и не придумав подходящего обращения, — скоро все закончится. Для нас обоих.

Она давно пришла к мысли, что смерть — не самый худший из возможных вариантов. В этом безумном мире быть мертвым было куда проще, чем живым.

Снег таял, и по склонам бежали мутные ручьи, полные прошлогодней листвы и мелких веток. Местами уже показалась черная, все еще оледенелая земля. Лес потихоньку просыпался, и первые птицы робко переговаривались в кронах высоких елей. Томасин приходила послушать их голоса.

Она сходила с ума от тишины, ведь отец был паршивым собеседником. Он не открывал рот без особой необходимости, будто его страшно утомляло любое напряжение речевого аппарата. Томасин его понимала — сама когда-то была такой, до принудительной социализации в Цитадели. Лишь алкоголь немного развязывал отцу язык, но запасы давно иссякли, а пополнить их было негде.

Отец не поддерживал ни одну из тем, что предлагала Томасин. А ей очень хотелось поговорить, но куда сильнее поделиться своими тревогами и отчаянием. Этого она точно не могла себе позволить, вот и искала что-то нейтральное. Просто, чтобы заполнить пустоту.

Расскажи, каким раньше был мир, ну, что ты помнишь.

Мир и мир. Чего тебе интересно? Ничего особо не изменилось, только людей стало меньше. Но это и хорошо. (Люди отцу не нравились).

А мама? Что-нибудь, кроме того, что у нее были «добрые глаза». Как ее звали? Чем она занималась? Где родилась? Что ей нравилось? Музыка? Фильмы? Книги? Еда? Где вы жили?

Где-то жили. Она умерла, так что теперь не важно. Ни к чему ворошить прошлое.

«Ни к чему ворошить прошлое,» — была его любимая отговорка, которой он обрубал любые расспросы Томасин о своей жизни до катастрофы. Она не сдавалась. Пыталась завести речь о самом отце, ведь ее представления о нем тоже были расплывчатыми и сводились к ограниченному набору фактов. Потерял пальцы на лесопилке, ушел в дальнобойщики, любил охоту и спорт. Она имела лишь поверхностные познания обо всем на свете и силилась говорить о простых вещах. И всегда слышала отказ.

Отец строго смотрел на нее с немым вопросом во взгляде, к чему все эти бессмысленные, пустые разговоры? Они ведь просто могут сидеть у печурки и молча жевать горьковатое кроличье мясо. Раньше же Томасин это устраивало! Будучи ребенком, она и сама не стремилась молоть языком попусту, подражая его примеру. Но между ней тогда и сейчас лежала пропасть в целую жизнь. На свою беду она узнала, как лечит душу доброе слово, как приятно делиться чем-то сокровенным. Как трудно молчать вместе, когда ты скрываешь страшную тайну.

Томасин затыкалась и смотрела в огонь, а панические мысли апрельской капелью стучали ей по мозгам, навязчиво и монотонно. Они отравляли все хорошее, что она находила для себя в нынешней жизни. Еда утратила вкус. Огонь не грел. Постель стала жесткой. Природа больше не радовала глаз, а лес, прежде приносивший девушке успокоение, отныне казался тревожным, словно затаившимся перед бурей. Полным опасностей. Но опасность была в ней самой. Как таймер на бомбе, отсчитывающий время до взрыва, ее последние дни и часы.

Одним утром отец вдруг первым завел с Томасин разговор, что само по себе было странно. Он сказал:

— Надо что-то делать.

И ушел. Он отсутствовал несколько дней. Девушка, не знавшая, что и думать, упала в пучину отчаяния и быстро утратила счет времени. Она гадала, что с ним случилось. Не погиб ли он? Не загрызли ли его звери или случайно приблудившиеся сюда мертвецы? А вдруг он все понял и бросил ее, решив не связываться с проблемой, для которой у него едва ли найдется решение? Вдруг он испытывал к ней отвращение — грязной, запятнанной, испорченной девчонке, не оправдавшей его ожиданий.

Кроме того, Томасин боялась, что у нее начнутся схватки, и она не дождется его возвращения. Отец придет, а в выстудившейся хижине его будет ждать ее бездыханное тело. Или она обратится — растерзанная, изуродованная, и бросится на него, чтобы сожрать.

Она не знала точного срока, но на уровне инстинктов предчувствовала приближение своей кончины. К моменту, когда дверь хижины отворилась, впуская стылый весенний воздух и отца в мокрой от дождя куртке, Томасин уже совсем оставили силы. Она лежала в постели, сложив руки на груди, и собирала остатки мужества, чтобы взглянуть в лицо смерти.