Да и иных вариантов не было. Узнай в Петербурге, что она служила, шпионила для революционной Франции, столь ненавистной при дворе, то казнь показалась бы избавлением. Шевалье считала, что в России умеют любить, но еще больше тут научились ненавидеть.

Она так и не поняла русскую душу, пусть и считала себя специалистом в этом метафизическом деле. Шевалье была уверена, что ее пытали бы, унижали и просто превратили в шлюху, которую пользовали бы все русские дворяне. На этих мыслях, чаще всего, Луиза возбуждалась и искала ближайшего достойного мужчину, чтобы снять напряжение.

— Значит можно скинуть Уитворта? — сказала Луиза после прочтения писем и вновь почувствовала тепло внизу живота. — Да что ж такое? Мне что, с этим Леонтием возлечь, чтобы начать думать рационально? И как? Кто знает о том, что я…

Женщина шипела и злилась. Она ненавидела этого Горокрестовского за то, что сейчас он ею не обладает. Вот здесь, на этом комоде, или на диванчике, неудобном, но Луиза уже знала, как именно лучше пользоваться и такой мебелью.

— Леонтий! — выкрикнула Луиза.

Дверь моментально открылась, Шевалье увидела за спиной служащего театра мужчин, которые были с цветами, а иные с коробочками, возможно и с драгоценностями. Но это ее уже не особо волновало. Пусть сложат свои подарки, а после Шевалье привезут все ценное домой. А цветы… пусть их любит малахольная глупышка Аннушка Лопухина.

Уже через час Луиза спешила на встречу с Иваном Павловичем Кутайсовым. Он отказался прибыть по просьбе Луизы, но не отказал в том, чтобы встретиться с ней на набережной у Зимнего дворца. И такое пренебрежение злило Шевалье. Она, что-то там в своей голове нафантазировав про таинственного Горокристовского думала о том, что этот таинственный богатейший мужчина, не то, что вечно скупой Кутайсов, никогда не заставил бы ждать себя. А вот брадобрей заставил.

Мало того, что Иван Павлович опоздал, но он только забрал бумаги, письма Уитворта, обрадовался такому подарку судьбы, и убежал. Луиза удостоилась лишь словесной благодарности. Если бы Кутайсов не был одним из ближайших к императору вельмож, то Шевалье ушла бы от него. Но… столько возможностей дает связь с брадобреем, от кого-то иного получить подобное заполучить невозможно. Да, что говорить? У нее было лекало государственной печати и листы с бумагой, на которых сам император расписался. Оставалось туда записать все, что годно [в реальной истории при обыске в доме Мадам Шевалье после убийства Павла Петровича, нашли печати и листы с росписью императора, однако, могли это и подкинуть для пущего обвинения Кутайсова].

*………….*………..*

Петербург.

17 октября 1798 года

— Руслан? — я был шокирован тем, кого увидел перед собой.

В недоумении я обернулся назад, где стоял Северин.

— Это он стрелок? — сказал я, указывая на Руслана.

— Он, вашбродь, я залез в английское посольство, прознав, что там есть раненый, а после так и выкрал его через окно. Оглушил и на веревке спустил, — хвалился Северин.

Было чем, следует сказать. Такую операцию провел, на тоненького. И вот даже не знаю: хвалить, или пристрелить Северина. Во-первых, такие операции согласовываются и тщательно прорабатываются. Во-вторых, любая маленькая оплошность и был бы международный скандал, в котором у Англии появились шансы так повернуть ситуацию, что я попал бы под пресс. Неконтролируемый скандал, не нужен. Он будет и так, но по моему сценарию.

Так что нужно бы и пристрелить, но как-то… нравится мне эта лихость, должная быть на страницах приключенческого романа. Может, и напишу, лет через… тридцать, когда страсти поулягутся по сегодняшним и грядущим событиям. Однако, нужно придумать задание для такого авантюрного агента, как Северин.

— Руслан, почему? — спросил я у парня.

По сути еще подросток. Сколько ему было, когда выгоняли этого сироту? Пятнадцать? Сейчас точно Руслану не больше восемнадцати годков. Я способен взращивать сущих монстров, если в такие скромные лета, бывшие мои воспитанники умудряются планировать подобные операции.

— Ты планировал операцию? — задал я очередной вопрос, не получив ответа на предыдущий. — Не стоит молчать, Руслан.

— Я не Руслан, это вы меня так назвали, — сказал связанный парень и сплюнул кровью.

С ним уже поработали и, как сообщили, все нужное узнали. У каждого человека есть свой болевой порог, после которого рассказывается все. Часто бывает так, что человек от боли уже просто не способен мыслить, но лишь воспроизводить слова, бессвязно, не имея никаких психологических резервов на то, чтобы не говорить. Но передо мной уже человек, который все сказал, он приходит в себя и теперь злиться, что раскололся.

— Итак, почему? — повторил я свой вопрос.

— Вы лишили меня всего… — начал свою исповедь Руслан.

«Ну, кое чего не лишил: навыки убивать у тебя остались, а так же некоторое воспитание, даже на „вы“ обращаешься, словно дворянин,» — подумал я, но не стал перебивать стрелка… бывшего стрелка.

Груша, именно она, нынче именуемая Агриппиной Федоровной Арташевской, была виною и того, что Руслана пришлось выгонять из легиона стрелков, и многих иных бед. Нужно еще будет разобраться с тем, как его выгнали. Судя по тому, что парень сказал, он просто сбежал, а по документам, чтобы замолчать инцидент, наверняка, оформили, что выгнали, с отправлением в Сибирь, в РАК. В таких случаях у нас не на свободу выпускают, а отправляют в Охотск, где расположена одна из главная квартир русско-американского общества.