Виталик, мельком взглянув на друга, казалось, прочитал его мысли и произнес:

— Извини, Максим, что я столь бесцеремонно вмешиваюсь в твое дело, но ты, надеюсь, поймешь меня. Таллинн — мой родной город, и я хочу, чтобы мой город был чист от грязи — особенно от человеческой. С того момента, как ты, Максим, переступил порог моего дома, твое дело стало моим делом. Теперь мы оба заинтересованы в успешном его завершении — каждый по своему.

— Нет, Виталик, — задумчиво произнес Чудаков, — не только твой город должен быть чист от грязи, а вся наша земля. Именно поэтому дело это — наше общее дело, и заинтересованность в нем у нас тоже общая. Долг каждого честного человека — будь он русский, эстонец или индеец из племени чоу-чуэнов — бороться со злом, какие бы обличия оно ни принимало. А зла в последнее время на нашей хрупкой планетке скопилось столько, что в любой момент мутные потоки его могут снести все живое на земле. Возьми, к примеру, Баку, Нахичевань, Нагорный Карабах… Да мало ли сейчас горячих точек, где черные силы зла, всплывая из недр человеческой души, выплескиваются наружу, где льется кровь, гибнут люди! Это ли не наша общая боль?

— Ты прав, Максим, — согласился Виталик, — просто я по горло увяз в делах нашего Фронта и часто дальше собственного носа не вижу…

Внезапно автомобиль круто свернул к тротуару и резко остановился. Два дюжих белобрысых эстонца, приветливо махнув руками, направились к «Волге».

— Это мои друзья, — сказал Виталик, — они поедут с нами. Извини, что не успел предупредить.

Двое приятелей Виталика разместились на задних сидениях и, бросив краткие приветствия, надолго замолчали. Вскоре автомобиль остановился у старого пятиэтажного дома, метрах в трехстах от которого сердито шумело море на прибрежной, покрытой пятнами мазута, гальке.

Четверо мужчин покинули «Волгу» и вошли в один из подъездов. Виталик что-то шепнул эстонцам, и те остались внизу, а сам он в сопровождении Чудакова стал медленно подниматься наверх.

— Я сам поговорю с Мартинесом, — сказал он тихо, когда они остановились у одной из квартир на третьем этаже. — Думаю, у меня это получится лучше. А ты молчи.

Чудаков кивнул в знак согласия. Виталик нажал кнопку звонка и стал ждать. Дверь долго не открывалась, но вот наконец послышался шум отодвигаемых запоров, и на пороге показалась молодая женщина в фартуке и домашних шлепанцах. Увидев незнакомых мужчин, она удивленно вскинула брови. Виталик, учтиво улыбнувшись, что-то спросил ее по-эстонски. Она улыбнулась в ответ и жестом пригласила их войти. Да, подумал Чудаков, эстонский язык у них здесь звучит вроде как пароль… В течение пяти последующих минут Виталик и хозяйка квартиры вели, как показалось Чудакову, непринужденную беседу. Но вот хозяйка на секунду отлучилась, и в ее отсутствие Виталик успел лишь развести руками, предоставив возможность Чудакову самому строить догадки по поводу этого жеста. Вскоре женщина вернулась и протянула Виталику небольшой листок бумаги. Виталик вежливо поблагодарил ее, попрощался и, увлекая за собой Чудакова, покинул квартиру. Уже на лестничной клетке он шепнул:

— Радиста нет. Он в Москве. Вот адрес. — И он вынул из кармана пиджака сложенный пополам листок. — Впрочем, этого следовало ожидать.

Подкрепление, ожидавшее внизу, пришлось отпустить восвояси. Виталик что-то объяснил им, и они, скупо простившись, удалились. Оставшись одни, друзья отправились побродить по пустынному берегу моря.

— Его нет в городе уже около недели, — сказал Виталик, распечатывая новую пачку сигарет и закуривая. — Его супруга — а это была именно она, — по-видимому, не догадывается о темных делишках своего мужа. А делишки эти, по-моему, есть. Видал, как обставлена их квартира? Богато, но убого. Полнейшая безвкусица, нагромождение дорогих безделушек — настоящий таможенный склад. Я однажды был у таможенников — по делам Народного фронта — и видел нечто подобное своими глазами. Чего только не везут из-за кордона! Так вот, все это стоит больших денег, а откуда они у простого судового радиста? Впрочем, я рассуждаю, возможно, как обыватель, и все это добро приобретено честным путем, а отсутствие вкуса — это вовсе не порок, но, согласись, на некоторые размышления это все же наводит.

— Как же тебе удалось заполучить у нее адрес? — спросил Чудаков. — Опять единство взглядов и идей?

Виталик кивнул и виновато улыбнулся.

— К сожалению, ради святого дела мне пришлось пойти на этот грех, — грустно произнес он. — Я воспользовался популярностью НФ среди местного населения и сказал ей, что ее муж нужен мне по очень важному делу, связанному с неким проводимым Народным фронтом мероприятием. Кстати, мероприятие действительно намечается, и в этом я ее не обманул. И теперь я, друг мой Максим, глубоко страдаю. Спекуляция на таких вещах… знаешь…

— Брось, Виталик! Согласись, что этот обман с лихвой окупается благородством нашей цели, — попытался успокоить его Чудаков.

— Да, да, я все понимаю. И все же… Ладно, оставим эмоции. Главное — у нас есть зацепка. Вот она. — Виталик протянул Чудакову записку с адресом. — Теперь ты вернешься в Москву не с пустыми руками. Советую тебе передать эту бумажку в милицию — этому твоему знакомому… как его?..

— Щеглову, — подсказал Чудаков.

— Вот-вот, Щеглову. Впрочем, как знаешь. Я же, к великому моему сожалению, вынужден устраниться от дальнейшего участия в этом деле — слишком много забот здесь, в Таллинне. Но если вдруг потребуется срочная помощь — отбей телеграмму. Прилечу, несмотря ни на что.

Виталик взглянул на часы.

— Так, до поезда осталось три часа. Вот, возьми билет, а то забудешь… Да убери ты деньги! Тоже мне — Дон Кихот Ламанчский! Отблагодаришь письмом, в котором все подробно изложишь. Понял? Не забудь! А теперь, если не возражаешь, в оставшееся до отхода поезда время я покажу тебе вечерний Таллинн. Заодно перекусим где-нибудь. Я знаю один кабачок в Старом Городе — пальчики оближешь от их кухни! А то ведь я, словно заправский сыщик, мотаюсь по городу в поисках какого-то радиста, и тебя за собой таскаю, а о том, что ты голоден или, может быть, устал, я и не подумал. Хорош хозяин, не правда ли? Гостеприимство по высшему разряду! Ты, наверное, мысленно клянешь меня за бестолковость и где-то в глубине души зеваешь от усталости. Так ведь? Ну и правильно! Поделом мне, олуху безмозглому!

— Перестань! — оборвал друга Чудаков, делая вид, что сердится. — Еще слово — и получишь по шее.

Виталик весело рассмеялся и похлопал Максима по плечу.

— А ты отличный мужик, Чудак! Честно признаюсь, в институте я этого за тобой не замечал.

— Ну и ты тогда, Барабан, был скорее похож на зубрилу, чем на будущего общественного деятеля, — в тон ему ответил Чудаков и, состроив хитрую гримасу, вдруг быстро сунул мокрый, обточенный морем камень Виталику за шиворот.

— Ах, так!.. — взвизгнул тот, подпрыгивая от прикосновения к телу холодного камня. — Ну погоди!..