Шрифт:
Сам с заднего сидения достал худи, натянул его и вышел из автомобиля, бросив короткое:
– Скоро вернусь.
Я сидела в салоне, прикрыв глаза, и пыталась осмыслить то, что со мной стряслось. И все равно я не понимала этих людей, которые в наше время готовы были действовать такими варварскими методами.
Матвей вернулся не так быстро, как я ожидала. Первое, что сделал, это протянул мне бумажный стакан.
– Держи. Облепиховый чай. А это греческая улитка.
Я трясущимися руками приняла еду и, не раздумывая, как выгляжу со стороны, впилась в выпечку зубами. Какое-то время все вокруг перестало иметь значение. Я была сосредоточена лишь на вкуснейшей выпечке. Смогла спокойно выдохнуть лишь, когда булочка полностью очутилась у меня в животе.
Матвей уже протягивал мне йогурт. Я отпила из бутылки, потом попробовала чай.
– Вкуснооо, - протянула счастливо и нахмурилась, столкнувшись с Беловым взглядом.
Сейчас придется ему все рассказать. Краска затопила все лицо, по-моему даже шею и уши.
– Мне насильно хотели сделать аборт. Я чудом сбежала. И не знаю, как быть теперь, - говорить дальше не хотелось, но было нужно, -Ребенок от Харламова.
Матвей положил ладони на рулевое колесо.
– Борька тебя в клинику отвез?
Вспоминать детально все события прошедших двух суток желания не было. Однако отмалчиваться не получилось бы.
– Нет, - затрясла я головой, - Он приходил позавчера, говорил, что дети ему не нужны, что лучше сделать аборт. Я отказалась. Мы поругались, он ушел.
До сих в ушах звенело: "Аборт сделай, дура!". Потом Борис ушел, хлопнув дверью так, что она чуть не слетела с петель. На столе оставил деньги. Я не считала, сколько. Но много.
Бориса я больше не видела. После его ухода звонил его отец, сказал, что мой ребенок никому не нужен, они его не признают, растить его я буду одна, а после начал угрожать. Я сказала, чтобы он больше не звонил, что ребенка я оставлю. О чем очень пожалела. Надо было соврать, сделать вид, что послушалась. Меня затолкали в машину на улице. А сегодня потащили в операционную.
Я резко выдохнула.
– Я не знаю, сам это Борис до такого додумался. Или кто-то из его семьи. Но выяснять не хочу.
Лицо Матвея приобрело жесткое выражение.
– Он тебя изнасиловал?
Этот вопрос был закономерен, если знать о наших с Харламовым взаимоотношениях. И тем более неприятно было озвучивать правду.
– Нет. Я сама. Бабушка умерла. А Борис... Он стал помогать. И я.. Не знаю я, как!
Последние слова я выкрикнула, обернувшись к Матвею. Зачем он заставляет меня чувствовать себя еще большим ничтожеством?
– Ясно. Что у вас, баб, в голове?
Осуждение его было неожиданным. Хотелось сбежать прямо сейчас. И не думая, я схватилась за ручку.
– Куда? Совсем ополоумела?
– парень, рыча, щелкнул брелком, блокируя двери, - Помогу я тебе. Не дергайся. Все равно дел уже наворотила.
Как бы не претили его упреки, но он был прав.
Сама. Я сама пустила свою жизнь под откос.
Глава 3
Борис
Ненависть слепящей вспышкой вливается в вены. Когда мы с ним успели стать врагами?
– Не будет она рожать! Не будет! Ты что, осел, творишь? Хоть понимаешь? Тебе 19! 19 всего! Ты в жизни рубля не заработал! Кто ее и ее отродье содержать будет? А? Все упирается в деньги! В бабки, сынок! В баааб-киии!
– он противно растягивает слово, - Или может ты женишься на этой бродяжке? Да она нормальной жизни не видела! Всю жизнь в штопанных колготках проходила! И в них и помрет! Что ты добиваешься, Борь? Пройдет год-два, тебе ее надоест трахать. Надоест, я тебе говорю! А ребенок останется! Его назад не засунешь. И вот представь, ты встретишь девушку, свою ровню, сделаешь ей предложение, познакомишься с ее семьей, мы с ней познакомимся. И оп-па! Родная, ты не переживай, у меня ребенок на стороне. Но тебя это не коснется. Я б своей дочери такого мужа не пожелал бы.
Он вдруг перестает орать, бросает взгляд на часы и неожиданно будничным голосом говорит:
– Да и поздно уже. Ей все сделали.
Такое впечатление, что он мне оплеху влепил. Я даже не сразу переспрашиваю:
– Что?
– воздух выталкивать пересохшими губами невероятно трудно.
– Проблема решена, - чеканит отец.
– Да ты, урод, что наделал?
– теперь ору уже я.
А перед глазами она - моя девочка-наваждение. Такая, какой я видел ее в последний раз. Бледная, с осуждением глядящая и на меня, и на деньги, что я оставил.
Кидаюсь на отца. Но он останавливает меня ударом в живот, от которого я сгинаюсь пополам.
– Не дорос ты еще, щенок. Со мной тягаться.
Я оседаю на пол. Алиса не простит меня никогда.
После такого - точно нет.
И все равно мне надо к ней. Нутром чувствую - ей плохо.
– Пап, где она?
Он замер у выхода из кабинета, оглядывается.
– Забудь. Не ищи ее.
Он уходит и звук его шагов отдается где-то у меня в мозгу. Набатом.
Руки вцепляются в волосы. Глаза почему-то щиплет.