Солнышко вошло. Люсьена стояла, положив руку на спинку кресла. На ней снова был японский халат, на сей раз нежно-абрикосового цвета, расшитый белыми птицами. На гримерном столике стояли две вазы с моими букетами — вчерашним из пяти багровых роз и сегодняшним из семи алых.

— До чего же ты красива, — сказал я.

— А ты и в самом деле похож на солнышко, — улыбнулась она. — Лучи во все стороны и пятно под глазом.

— Тогда держи эликсир из протуберанцев. — Я достал из сумки бутылку и поставил на столик рядом с вазами.

Люсьена снова улыбнулась, затем нахмурилась.

— Мне не нравится, что ты на меня тратишься, — сказала она. — Каждый день розы, коньяк.

— Тебе бы понравилось, если б я пришел с пустыми руками?

— Мне бы понравилось, если б ты не ввязывался в нелепые ситуации. Откуда этот синяк под глазом?

— Ударился о стрелу подъемного крана.

— Что?

— Шел к тебе с цветами, подпрыгнул от радости до небес, а тут этот кран на полпути…

— Руки покажи.

— Они чистые.

— Покажи, кому говорю.

Я протянул ей руки. Она поглядела на покрасневшие костяшки моей правой руки и хмыкнула:

— Молодец. Ты еще и подраться с этим краном успел. Что за ребячество, честное слово. Взрослые мужчины так себя не ведут.

— Странные люди эти взрослые мужчины, — сказал я. — Они не дерутся, не дарят женщинам цветы, не приносят с собой коньяк и вино. Чего еще они не делают?

— Ты сумасшедший, — заявила Люсьена. — И меня сумасшедшей сделал. Знаешь, я еще никогда в жизни не выступала так, как сегодня.

— Это упрек?

— Конечно, дурачок. Иди сюда.

Честно говоря, я не помню, как наш поцелуй разразился всем этим фейерверком — цветными пятнами, которыми поплыла гримерка, наглой мордой луны в окне, ноющими пружинами дивана, глухим рычанием ревнивой леопардихи за стеной и нашей собственной полублаженной невнятицей. За окном начало сереть.

— Слушай, — проговорила Люсьена, — какая же я дура. Ты ведь, наверно, голодный?

— Я всегда голодный, — ответил я.

— Перестань дурачиться. Я тут целое блюдо бутербродов приготовила. Давай поедим. Ты любишь бутерброды?

— Больше всего на свете. Я даже когда в милицию попадаю, первым делом требую блюдо с бутербродами, а только потом адвоката.

Люсьена встала и направилась к журнальному столику. Свет из окна, скользнув по ее коже, приклеился к ней серебристой каймой. Люсьена взяла со столика небольшой поднос, на котором лежали тонко нарезанные бутерброды с колбасой и сыром, и вернулась в постель.

— Держи, — сказала она.

Мы взяли по бутерброду и принялись жадно есть.

— Знаешь, — сказала Люсьена, — мне почему-то нравится есть голой. А тебе?

— Очень, — кивнул я с набитым ртом. — Обожаю есть голым. Меня за это восемь раз из ресторанов выгоняли.

— А давай выпьем коньяку?

— Давай.

— Не вставай, я сама.

Она принесла бутылку, пару стаканов и плеснула понемногу коньяку в каждый.

— За что выпьем?

— Давай за нас.

Мы чокнулись и выпили.

— А ты правду говорила, — сказал я, — что все мужчины после прощания с тобой спивались?

— Конечно, — ответила Люсьена. — Но ты же мне не поверил.

— Теперь верю. Слушай, давай не прощаться?

— Это как?

— Оставайся здесь. Ты же не хочешь, чтоб я спился.

— Солнышко, а как ты себе это представляешь? У меня после конгресса гастроли в Ростове, потом выступление в Питере, потом, если не ошибаюсь, в Саратове. Мы с Зосей востребованы.

— А я не востребован?

— Солнышко, давай не будем об этом. Впереди совсем немного ночи, днем окончание конгресса. Потом все разъедутся, и все забудется. Зачем думать о том, что будет после, когда у нас есть то, что есть сейчас? Давай допьем коньяк и хоть немного поспим.

— Скажи еще, что утро вечера мудреней.

— Не скажу, потому что уже утро. А теперь пожелай мне доброго утра, поцелуй меня и поспи.

Я и в самом деле уснул, а когда проснулся, Люсьенина гримерка была пуста, а стенные часы показывали половину третьего. Я вскочил, оделся, наспех умылся, вышел из гримерки и направился к кулисам. Сквозь бархат кулис были слышны голоса на сцене — третья, завершающая часть конгресса шла уже вовсю. Я вернулся в гримерку, открыл окно и, перемахнув через подоконник, спрыгнул вниз, благо было не очень высоко. Обогнув Октябрьский дворец, я спустился на Крещатик, нырнул в подземный переход и направился к цветочному ларьку.