— Пан Андрей, засвидетельствуешь?

— Отчего же нет? Но победитель угощает всех: я знаю жида, который только вчера привез из Полоцка десяток возов с бочками отменного пива! Ну, с Божией помощью, приступайте!..

Тот самый столб, что приковал к себе всеобщее внимание, отличался от остальных глубокими отметинами-клевками и множеством узких сколов. И… Дорогим боевым копьем, пробившим «болвана» насквозь. Две трети крепкого ясеневого древка торчало с одной его стороны — а треть, увитая бронзовой лентой, выпирала с другой, пуская веселые блики с любовно отполированного наконечника.

— И-и! Э-э-кх!!!

— Давай, пан Юрко, давай! Не посрами наш повет!!!

В равной доле понукаемый и поддерживающий друзьями и зеваками, плечистый рыцарь старательно пыхтел и кряхтел, на побагровевшей шее и висках сначала надулись от усилий жилы, а затем пробилась испарина. Однако, несмотря на крупную сквозную трещину, идущую по небрежно ошкуренному бревну вверх и вниз от древка — плотная древесина намертво зажала копье и упорно не желала с ним расставаться. Насмешливо поблескивал золотистый булат железка, едва заметно дергался сам столб от рывков и дерганий спорщика, но оружие по-прежнему оставалось там, куда его послала хозяйская рука.

— Да чтоб это бревно провернуло и треснуло!!! Или чтобы на него задом сел сам Вельзе…

В довольном реве потонули остальные слова раздосадованного рыцаря, среди которых прозвучало не одно «доброе» пожелания и даже парочка откровенных богохульств. За время, что Джон жил в этой суровой северной стране, он уже неплохо выучил местный язык, и его старания были вознаграждены пониманием разговоров среди местного благородного сословия. Как оказалось, копье это засадил в «болвана» с десяти шагов сам Великий дукс Литуании, во время утренних своих упражнений с любимым оружием — которые сами по себе вызывали немало разговоров и слухов среди литовских сэров, джентри и сквайров. Перед этим молодой герцог размялся с булавой-перначом, следы чего гость из Лондона мог наблюдать воочию — на основательно избитом и покосившемся столбе, со сломанными перекладинами для навешивания щита и палки-имитатора оружия…

— Пойдем, немчин!

Дальнейшее подслушивание пришлось свернуть, ибо недовольный голос сопровождающего напомнил английскому математику о конечной цели его прогулки. Еще несколько минут (причем молодой сквайр из явной вредности пошел быстрее), и наконец-то Джона Ди привели в самый центр каструма — к громадному шатру темно-зеленого цвета, над которым лениво колыхались под ветерком первого сентябрьского дня один прапор[3]и два знамени. Первое было алой тафты с белым всадником государственного герба «Погоня»; того же размера было и второе, но багряный шелк переливался разноцветной вышивкой со святым Георгием, топчущим своим жеребцом распластанного Змея и наносящим ему смертельный удар копьем. Наглядное напоминание о том, что герцог Диметриус является младшим соправителем и законным наследником Великого дукса Московии… И наконец, малое личное знамя из пурпурного атласа, с Фениксом-в-огне — при виде которого сердце в груди англичанина забухало сильно и часто. Наконец-то!

— Сидеть здесь. Громко не говорить, резких движений не делать. Понял меня, немчура?

Служащий герцогу сквайр оказался удивительно образован для московита — учитывая, что ученый без особого труда разобрал его грубоватую латынь.

— Я понял.

Проворчав что-то, молодой мужчина скрылся за одним из тяжелых бархатных пологов, разделяющих внутреннее пространство шатра на несколько отдельных помещений — что же до Джона, то он начал крутить головой, рассматривая походный быт своего будущего (очень бы хотелось надеяться!) учителя. Первым, что бросалось в глаза, были стойки с доспехами: черненый пластинчатый бехтерец выглядел отменно, но все же уступал великолепию полной кавалерийской брони, с искусной чеканкой на составной кирасе, горжете, шлеме и наручнях. Позади вороненой и полированной стали мирно висели на крючках два поддоспешника: вязаный из тонкой пеньковой бечевы, и безрукавка из толстого войлока — последняя, судя по едва заметным следам, служила исключительно для занятий фехтованием. На подставке лежал сплетенный из толстой жесткой проволоки шлем-маска, все для тех же упражнений с клинками; и булава, притянувшая взгляд натурфилософа лучше иного магнита. Не ускользнула от его внимания и потертая рукоять длинной испанской шпаги, пару которой составлял короткий кинжал для левой руки. Пять массивных стульев, расставленных в разных местах на расстеленном ковре; небольшой столик, где на деревянном блюде высилась живописная груда винограда и яблок, манящих наливной спелостью своих боков. Полупрозрачный сосуд позади свежих фруктов, до половины полный светло-желтым вином, и троица тонкостенных кубков из рубинового стекла. Два забытых кем-то солидных кошеля из темного бархата: вернее один, пузатый от распирающих его монет — второй же был пуст. Самое интересное, конечно, находилось на столе-конторке Великого герцога, вернее, лежало на ней: слева виднелась аккуратная пирамидка из свитков, а сразу за ней центре столешни занимал изящный письменный набор из незнакомого уроженцу Альбиона темно-зеленого камня. Из него же был выточен и стаканчик, в котором торчало полдюжины белоснежных гусиных перьев — отчасти скрывавших две стопки явно новых книг. Увы, развернутых к англичанину передними обрезами; и тем приятнее ему было видеть лежащий наособицу собственный труд по каббале и геометрической магии, который он в порыве вдохновения назвал «Иероглифическая Монада». Схожие чувства пробуждали и устроившиеся по-соседству «Основы искусств» — математический трактат одного довольно известного ученого, который Джон Ди в свое время неплохо дополнил и расширил, снискав у европейской ученой братии определенную известность и признание. Ну и получив несколько предложений занять должность профессора математики в нескольких университетах… Да, об этом вспомнить было приятно. Радовала его и третья книга: «Искусство навигации» он написал уже здесь, в Литуании, и она была его маленьким шедевром — а так же непременным условием и своеобразной платой за то, что его заявку на личное ученичество вообще рассмотрят. Хотя на взгляд англичанина (пусть и с валлийской кровью в жилах), дар в виде его тщательно собираемой библиотеки и научных приборов, а так же определенная известность как ученого — само по себе было достаточно веским основанием для строго положительного ответа. Задумавшись над этим, и испытывая вполне понятные сомнения и надежды, натурфилософ едва не оскорбил своего будущего наставника — сначала пропустив его беззвучное появление из-за дальнего полога, а затем с трудом выбравшись из глубин чересчур удобного и мягкого стула.

— Ваше высочество!..

Одним небрежным жестом оборвав начало поклона и положенные славословия в свой адрес, болезненно худой и про том весьма рослый герцог уселся возле столика с вином, указав своему гостю на место по-соседству.

— Налей гостю вина.

Латынь слепого правителя была безупречна: более того, звучала так, словно была для него родным языком — в отличие от английского ученого, который внезапно для себя ощутил определенный недостаток… Гм, практики на языке всех образованных людей Европы, а значит, и всего христианского мира. Далее ученый едва не совершил бестактную ошибку, но быстро осознал сразу два факта. Во-первых, в хрустальном сосуде на столе было отнюдь не вино — ну или оное было не про его честь. Во-вторых, обращались совсем не к нему: из глубин шатра выскользнул богато разодетый юнец-чашник с узкогорлым кувшинчиком, и звучно набулькал в один из кубков густого испанского хереса — после чего, подхватив хрусталь, налил для своего повелителя душистого фруктового взвара. Пока он этим занимался, Джон перестал жадно рассматривать слепого монарха, которого отсутствие зрения, по всему похоже, ничуть не тяготило — и окинул внимательным взглядом княжича Александра Вишневецкого. Насколько знал англичанин, тот был из богатого, и весьма влиятельного рода потомственных лордов и пэров Литуании. Однако же, из младшей ветви: так что гость сделал себе мысленную пометку, чтобы потом обязательно указать этот важный факт в своих дорожных заметках о придворных раскладах и внутренней политике Великого герцогства. Подробных и весьма обширных заметках — как и просили некоторые его влиятельные знакомые в далеком ныне Лондоне.

— Мне очень понравилась твое «Искусство навигации», Джон. И библиотека тоже оказалась неплоха: хотя большая часть собрания интереса не вызвала — но сто пятьдесят три рукописи по праву можно назвать подлинными жемчужинами и редкостями… Возле тебя кошель, загляни в него.

Разумно рассудив, что в пустой ему глядеть незачем, путешествующий натурфилософ растянул завязки на горловине его полного собрата — и невольно залюбовался лежащими внутри кусками янтаря. Крупными и удивительно чистыми, похожими на застывшие кусочки солнца… Они были весьма и весьма хороши, отчего Ди ощутил настоятельную потребность в глотке-другом хереса — благо и хозяин шатра поднес к губам свою фруктовую воду.

— В благодарность за более чем три тысячи рукописных и печатных трудов я… Сохраню тебе жизнь.

Едва не подавившись вином, Джон моментально позабыл о сокровище, лежащем перед ним на столике.

— Наградой за редкие трактаты станет возможность взять кошель с янтарем и свободно отъехать. Либо… Перед отъездом ты можешь задать мне любой вопрос и услышать правдивый ответ, но взамен вернешь один камень.

Воспользовавшись тем, что хозяин вновь пригубил свой взвар, англичанин влил в себя весь плескавшийся в кубке херес; медленно и аккуратно поставив творение искусного стекловара на столик, он предельно почтительным тоном поинтересовался: