Обстановка в стране существенно изменилась в начале лета 1989 года в связи с началом работы Первого Съезда депутатов СССР. Это был скачок в развитии гласности, в результате которого ЦК КПСС, Политбюро и Горбачев начали терять контроль за развитием многих политических, национальных, а тем более литературных процессов. Более 50 писателей, драматургов, деятелей кино, композиторов были избраны народными депутатами СССР. Это была влиятельная группа, с мнением которой было нельзя не считаться. Прежняя опека ЦК КПСС над деятельностью творческих союзов становилась невозможной. Многие из проблем эти союзы могли решать теперь без какой-либо санкции ЦК КПСС. В конце июня 1989 года Секретариат Союза Советских писателей постановил отменить свое решение от 5 ноября 1969 года об исключении Солженицына из Союза писателей СССР. Одновременно писателям - членам Верховного Совета СССР было поручено поставить вопрос о полной государственной реабилитации Солженицына. Уже в августе 1989 года в разных журналах и газетах началась публикация отдельных рассказов и публицистики Солженицына, отрывков из книги "Красное колесо". Появились большие очерки о судьбе Солженицына, один из них был написан Виктором Астафьевым, другой Владимиром Лакшиным. Журнал "Новый мир" объявил о подготовке к публикации отдельных глав "Архипелага". По свидетельству Вадима Медведева, в июле 1989 года вопрос о Солженицыне и его книгах был обсужден на Политбюро. Однако никакого специального постановления на этот счет принято не было, и вся информация, доложенная на заседании, была по предложению Горбачева "принята к сведению". Это означало, что писатели сами могли теперь принимать решения по своим литературным делам. Контроль за печатью почти полностью перешел летом 1989 года в руки редакторов и редакционных коллегий, и это было самой важной частью провозглашенной Горбачевым полити

78

ки "гласности". Уже в №№ 9, 10 и 11 "Нового мира" были опубликованы избранные главы "Архипелага". Однако вопреки ожиданиям одних и опасениям других, никакого переворота или даже заметного волнения в сознании общества эти публикации не произвели, основное внимание общества было приковано к текущим политическим событиям, и о Солженицыне говорили меньше, чем о Егоре Лигачеве и Тельмане Гдляне. Что-то изменилось в самой роли литературы в жизни общества, и это было неожиданным для редакции "Нового мира", для Солженицына и для всех нас.

"Год Солженицына"?

Полное и отредактированное самим писателем трехтомное издание "Архипелага" появилось в книжных магазинах в марте 1990 года и было быстро распродано, хотя тираж его составил 100 тысяч экземпляров. Однако тираж "Нового мира" в том же году достиг 2 миллионов экземпляров, тираж "Комсомольской правды" дошел до цифры в 17 миллионов экземпляров, а разовый тираж газеты "Аргументы и факты" составил 34 миллиона экземпляров. Цензура была упразднена, и в разных изданиях и издательствах началась подготовка к изданию сразу всех произведений Солженицына, которые были ранее изданы за границей. В этих условиях Сергей Залыгин объявил 1990 год "Годом Солженицына". "В историю нашей литературы, - писал он, -1990-й год войдет еще и как год Солженицына. Множество журналов будут публиковать его произведения, множество издательств напечатают его книги. Такой сосредоточенности на одном авторе, может быть, никакая литература не знала и не узнает никогда"10. И действительно, отдельными изданиями вышли в свет роман "В круге первом", повесть "Раковый корпус", сборники рассказов, пьес и киносценариев Солженицына. В разных журналах публиковалось и "Красное колесо" - от "Августа Четырнадцатого" до "Апреля Семнадцатого". Писатель не торопился давать в печать только свою публицистику.

И все же "Года Солженицына" не получилось. Очень немногие из газет и журналов выступили с рецензиями на книги Солженицына, их обсуждение проходило вяло как в литературных, так и в общественных кругах. "Прочли всего Солженицына, и ничего не перевернулось", - констатировал с упреком писа

79

тель Георгий Владимов. Такая реакция интеллигенции и общества на столь давно ожидавшееся "явление Солженицына" казалась странной. Многие помнили, что в ноябре 1962 года публикация в "Новом мире" небольшой повести "Один день Ивана Денисовича" имела громадный резонанс в стране и во всем мире. Все газеты и журналы обсуждали эту повесть; письма и отклики читателей Солженицын уносил из редакции "Нового мира" в чемоданах. Именно в это время скромный учитель физики из Рязани превратился во всемирно известного писателя, за судьбой которого на протяжении последующих двадцати лет следил весь мир. Почему же теперь наша публика на всех уровнях так слабо откликнулась на издание книг Солженицына? Я думаю, что здесь надо назвать несколько причин.

В условиях невиданной ранее гласности издание книг Солженицына утратило магию мужества и новизны. Для воздействия на публику даже самого замечательного произведения огромное значение имеет ситуация в обществе и время выхода в свет этого произведения. Роман Николая Чернышевского "Что делать?", написанный в каземате Петропавловской крепости и изданный Некрасовым в 1863 году, произвел огромное впечатление на разночинную интеллигенцию и молодежь тех лет, но сегодня это одна из рядовых книг школьной программы. "Мертвые души" Николая Гоголя стали событием в художественной и общественной жизни России в середине 40-х годов XIX века. Но состоялось бы это событие, если бы эта книга Гоголя появилась в свет в 1881 году, через 20 лет после отмены крепостного права? Подобные примеры можно приводить из всех литератур. В середине XIX века Гарриет Бичер-Стоу всколыхнула американское общество своей "Хижиной дяди Тома". Но сегодня это всего лишь одна из популярных детских книг в США. В 90-е годы советское и российское общество не могло воспринимать книги Солженицына так, как они могли бы быть восприняты в 60-е. Для нового поколения читателей эти книги были уже историей. К тому же их появление в печати совпало с появлением других ярких художественных произведений, которые ранее были неизвестны широкой публике. Солженицын не раз говорил и писал, что он ощущает себя "может быть, единственным горлом умерших миллионов - против нашего главного Врага". Это было и в 60-70-е годы большим преувеличением: из бывших узников ГУЛАГа вышло много талантливых писателей, и книги некоторых из них превосходили романы и повести Солженицына по

80

своим художественным достоинствам (Варлаам Шаламов, Евгения Гинзбург, Дмитрий Витков-ский). В конце 80-х годов в море "лагерной" литературы появились и многие новые яркие авторы: Анатолий Жигулин, Георгий Жженов, Лев Разгон, - всех не перечислить. Большое внимание публики привлекли и другие ранее неизвестные нам книги советских писателей и писателей из эмиграции: Владимира Войновича, Василия Аксенова, Василия Гроссмана, романы и повести Владимира Набокова, мемуары генерала Петра Григоренко, неизвестные ранее поэмы Александра Твардовского и Анны Ахматовой, стихи Бориса Пастернака и Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой и Бориса Чичибабина, романы Марка Алданова, и здесь перечисление может занять не одну страницу. Читающая публика впервые знакомилась с работами знаменитых российских мыслителей Ивана Ильина, Николая Бердяева, Владимира Соловьева. А еще шли неизвестные нам ранее современные западные литераторы и мыслители. После десятилетий духовного голодания наша интеллигенция начала получать столь разнообразную и обильную духовную пишу, что никто не был в состоянии ее эффективно усвоить. По меткому выражению Василия Селюнина, гласность в стране возросла безмерно, но слышимость упала до минимума. Как известно, в авторитарном обществе литература играет роль не только художественную и эстетическую, но и политическую. Она берет здесь на себя основную тяжесть выражения общественных настроений, являясь почти единственным средством для скрытой оппозиции. Именно это обстоятельство в очень большой степени увеличивает значение литературы в таком обществе, привлекая к ней повышенное внимание как публики, так и власть имущих. Но в демократическом обществе нет большой нужды в политически ангажированной литературе. "В странах, где умственная и общественная жизнь достигла высокого развития, - писал еще Чернышевский, существует разделение труда между различными отраслями умственной деятельности, из которых у нас известна только одна - литература. В нашем умственном движении она играет более значительную роль, нежели французская, немецкая, английская литература в умственном движении своих народов. Литература у нас сосредотачивает пока всю умственную жизнь народа, и потому прямо на ней лежит долг заниматься и такими интересами, которые в других странах перешли уже в специальное заведование других направлений умственной деятельности"11.

81

Поворот к демократии произвел и у нас в стране то разделение труда между различными отраслями умственной деятельности, о котором писал Чернышевский. При этом даже в литературе наибольшее влияние приобрели такие прямые и более краткие формы, как очерк и публицистика. Уже в конце 1988 года вниманием общества овладели публицисты, а в 1989 году самым захватывающим зрелищем для публики стали заседания Первого Съезда народных депутатов СССР. Не писатели, а сами политики оказались в центре "умственного движения" в обществе. Политику, как известно, часто сравнивают с театром, но она не перестает быть при этом и частью реальной жизни. В 1989-1990 гг. тройной занавес этого театра стал раскрываться перед публикой, которая и сама оказалась частично втянутой в ход развернувшегося спектакля. Тот "бой двумя колоннами", который в начале 70-х годов вели с властями Солженицын и Сахаров, казался теперь далекой историей. Всех волновал уже другой "бой" политическое соперничество между Горбачевым и Ельциным. В Москве уже в сентябре 1990 года проходили массовые манифестации под лозунгами: "Горбачев - нет!", "Ельцин да!". Вокруг Кремля в отдельные дни появлялись даже танки. К тому же публику все больше и больше волновали не проблемы истории и литературы, а растущие трудности: нехватка продуктов, очереди, рост цен. В республиках Союза на первое место в умах интеллигенции вышли национальные проблемы. Рушился социалистический лагерь, росли угрозы для единства и целостности Советского Союза. И как раз в разгар этих волнений и неурядиц был получен из далекого Вермонта программный манифест А. И. Солженицына под претенциозным заголовком "Как нам обустроить Россию?" и скромным подзаголовком "Посильные соображения". 18 и 20 сентября 1990 года манифест Солженицына в виде отдельной брошюры был опубликован в качестве приложения к газетам "Комсомольская правда" и "Литературная газета" тиражом в 27 миллионов экземпляров. Брошюру Солженицына продавали по всем газетным киоскам по три копейки за экземпляр, и она дошла таким образом не только до всех провинциальных городов, но и до любого глухого угла. Большинство российских граждан свое главное впечатление о Солженицыне получило поэтому не по его "Нобелевской лекции" и не по "Архипелагу", а по его новой статье. И впечатление это было не очень благоприятным.

82

Как обустроить Россию?

"Часы коммунизма свое отбили, - писал Солженицын.
– Но бетонная его постройка еще не рухнула. И как бы нам вместо освобождения не расплющиться под его развалинами". Это было разумное предупреждение, но те методы, с помощью которых писатель предлагал разобрать побыстрее "бетонную постройку коммунизма", трудно было одобрить.

Нет нужды разбирать сегодня все предложения Солженицына, которых в небольшой брошюре я насчитал более двухсот. Многие из критических высказываний писателя были справедливы. Но вызывал возражение сам тон его критики - грубой, предельно резкой, безапелляционной, размашистой и полной преувеличений. Неумной и бездарной была, по мнению Солженицына, политика всех российских властителей XVIII и XIX веков, создавших слишком большую и неподъемную для русского народа империю. Эта империя лишь истощала русское национальное ядро, чего не понимали ни цари, ни дворянство, а позднее и "наша стойкая и достойная эмиграция, которая несла через свою нищету и беды мираж Империи". Россия должна стремиться не "к широте Державы, а к ясности духа в остатке ее". Этой ясности духа не было в России и в XX веке, что привело к духовной катастрофе Семнадцатого года. После этого рокового года Россия "влачилась за слепородной и злокачественной утопией", "загубила десятки миллионов своих сограждан", "опозорила нас", "представила всей планете как лютого, жадного, безмерного захватчика". Для изображения советской действительности последних десятилетий Солженицын не жалеет черной краски: - "Под обезумелым руководством мы вырубили свои богатые леса, выграбили свои несравненные недра, изнурили наших женщин, детей пустили в болезни, в дикость, в подделку образования. В полной запуши у нас здоровье, и нет лекарств, даже еду здоровую мы забыли. Бесправие разлито по всем глубинам страны, а мы только за одно держимся: чтоб не лишили нас безуёмного пьянства". Виноваты были во всем коммунисты. Но и появившаяся теперь демократическая оппозиция ничем не радует Солженицына. "Она натянула на себя балаганные одежды Февраля - тех злоключных восьми месяцев Семнадцатого года". "Избравшись к практическому делу, демократы проявляют нечувствие по отношению к Родине, сдвигаясь в хаос после людожорской полосы в три четверти века". Не внушает писателю доверия и церковь.