Шогол-Ву подошёл. У колючих лоз на камнях лежало то, что осталось от рыжего корня: откушенный, измочаленный хвост и два-три небольших куска. Трёхрукий глядел равнодушно, протягивая пустую ладонь.

Нептица толкнулась, протиснулась вперёд. Заметила кусок, поддела клювом. Корень проехал дальше по полу, и нептица придержала его лапой.

— Не видать нам удачи! — сердито воскликнул человек и сплюнул. — Чтобы задобрить Трёхрукого, отдадим ему сердце зверя. И тащиться к степям не придётся.

Нептица всё-таки сумела ухватить рыжий шматок и подняла клюв, глотая добычу. Шогол-Ву недолго постоял, раздумывая, и пошёл прочь.

— Ты слышал меня, выродок? Трёхрукий не простит насмешки! — раздалось в спину.

— Трёхрукий, может, сам отдал корень.

Человек догнал его, встал на пути.

— Ты соображаешь, что несёшь? Как, по-твоему, каменная глыба может что-то отдать?

Шогол-Ву остановился, поглядел на него.

— Значит, каменная глыба может обидеться, — спокойно произнёс он. — Значит, может причинить нам зло. А накормить зверя...

— Да понял ты, что я хочу сказать!

— У зверя чистое сердце. Трёхрукий не станет сердиться. Идём.

Дорога ползла меж камней и сухих кустарников, пряталась под травой старого года. По обочинам у камней белел ещё снег, кое-где укрывал далёкие поля. По правую руку темнела Зелёная грива. Двуликий ушёл за неё, виднелся лишь бледный край его одежд.

— Не станет, как же, — ворчал человек, спотыкаясь и тяжело налегая на локоть запятнанного. — Чистое сердце... Вот и положили бы это сердце ему в ладонь! Сами бы поели...

Он закашлялся.

Нептица вышагивала впереди, распушившись. Но вот она прижала перья, опустила хвост и вытянула шею. Замерла с поднятой лапой. Медленно, неслышно ступила.

Шогол-Ву стряхнул руку человека и бесшумно двинулся вперёд.

На пути сидел оборванец, держась за ногу. Лицо изрезано морщинами, белые глаза. Трёхрукий отнял их, но дал взамен хороший слух.

— Помогите слепому! — тонко, нараспев протянул старик, поднимая голову. — Помогите, добрые люди. Ногу я подвернул.

Шогол-Ву потянул с плеча лук. Застыл, прислушиваясь.

Спутник, толкнув его, захромал вперёд. Нагнулся над стариком.

— Чего медлите, олухи? — завопил тот совсем другим, грубым голосом. — Меня грабят!

— Там выродок! — донеслось из-за камня в стороне от дороги.

Голос перешёл в мычание, и кто-то ещё прошипел:

— Захлопни пасть, дурень!

Старик оттолкнул чужие руки, пополз по дороге, широко раскрыв незрячие глаза.

— Не убивай! — заскулил он. — Всё бери, что хочешь... Я не хотел чинить зла! Это всё они, Скар и Градиг...

Слепой махнул рукой в сторону камня.

— Заставили меня!.. Пощади! Это они!

Нептица скакнула, припав на передние лапы, толкнула старика в грудь, и тот завопил.

— Прикончи их, — велел человек.

Шогол-Ву покачал головой.

— Они боятся и не тронут. Мы уходим.

— Трёхрукий у тебя точно разум отнял! Кто оставляет врага за спиной? Дай нож, я сам, если ты не можешь!

— Пощадите! — всхлипнул оборванец.

— Вперёд, — мотнул головой запятнанный, обращаясь к спутнику. — Или силой тащить?

Человек отступил на шаг, бледнея. Сплюнул.

— Зря с тобой связался, — процедил он. — Ты даже среди выродков — выродок.

Пнув оборванца сапогом, он зашагал по дороге, хромая.

Нептица зашипела в лицо слепому, топорща перья. Шогол-Ву прищёлкнул языком, поторапливая её.

Она послушала. Отойдя немного, остановилась, загребая лапами, и комья подмёрзшей земли осыпали старика. Нептица, задрав голову и распушив хвост, поспешила догнать человека.

Сын детей тропы шёл последним, чутко прислушиваясь к голосам позади и держа лук наготове.

За ними никто не пошёл.

Когда Одноглазый уже брёл по холму, Шогол-Ву разжёг костёр в полях меж тропой и лесом и взялся ощипывать камнеклювика. Тощий после зимы, тот был плохой добычей, но другой не попалось.

Нептица сунулась под руку, фыркнула, и серо-коричневые перья разлетелись, упали в огонь.

— Ох, дрянь... — пробормотал человек, отворачиваясь от дыма.

Потом, казалось, он уснул, но едва птица изжарилась, потянулся к мясу первым. Даже не дождался, пока Двуликий получит долю. Обгладывая худую ножку, спросил: