— Вы бы ещё дольше возились, — зло сказал человек. — Ну, идём? Я бы и ждать не стал, только там воет кто-то.

— Да кто ж тут выть-то может, это лес разве? — проворчала тётушка Галь. — У него даже имени нет. Рыжухи, наверное, расшумелись.

— По-твоему, я рыжуху от костоглода не отличу?

Тётушка упёрла руки в бока.

— Костоглода, скажешь тоже! Это здесь-то? Да с чего им сюда забредать, если тут для них и добычи нет?

— Да мне откуда знать, с чего?

Шогол-Ву поднял ладонь, призывая человека молчать. Прислушался. Обычный голос леса: чуть скрипнет, покачнувшись, старое дерево, легко зашумят игольчатые кроны под лапой ветра, и всё стихнет.

Он послушал ещё, прикрыв глаза, но не нашёл, чего бояться. Потому махнул рукой, подавая знак спутникам, и направился в сторону лощины, где разводил костёр.

Нептица вынула голову из-под крыла, прищурила сонный глаз. Два пера на макушке замялись. Оглядела тех, кто вернулся, и спрятала клюв под перьями.

Привязанный рогач зафыркал, мотая головой, переступил с ноги на ногу: радовался людям.

Человек сел над ямой, где уже погас огонь, и принялся его разжигать. Сказал, ни на кого не глядя:

— А ведь я как чуял, неладно с камнем этим! Не самоцвет, и оправа паршивая. Мелькнуло ещё в голове не трогать руками, вдруг чего. Вот влип!

Ему никто не ответил.

— А точно плохо будет, если отдам? — обернувшись, спросил он у дочери леса. — Ты видела своими глазами, как оно бывает?

Та покачала головой.

— Камень не крали раньше. Может быть, никогда. И не отнимали силой.

— Так почему я должен верить, что стану кустом?

— Проверь, — посоветовал Шогол-Ву. — Дай ей камень.

— Ага, как же! Отнимите его у меня, а там и проверяйте, сколько хотите. Ну, что делать будем?

Костёр затрещал негромко, выбрасывая искры. Четверо сели у огня и задумались.

— Камень нужно вернуть, — сказала дочь леса. — Нужно, или боги проснутся, и гнев их будет страшен.

— Да что ты всё о своём! — прикрикнула на неё тётушка Галь. — Боги, которые спят, ломаной раковины не стоят, и я в таких не верю.

— Я расскажу, почему они спят и откуда взялся камень. Вы забыли, но моё племя помнит. Я расскажу.

Дочь леса обвела взглядом сидящих у огня.

— Много жизней назад, когда все племена держались вместе и жили по одним законам...

— Сразу ясно, враньё, — хмыкнул человек. — Дальше можно не слушать.

— Нат! — встряла тётушка. — А ты продолжай, милая.

— Все держались вместе, — повторила дочь леса. — Это было. Мир был тёмен и плох, нелегко в нём жилось. Не хватало добычи. Реки то разливались, то мелели, земля почти не родила, со снегом приходил лютый холод, унося жизни. Тогда трое, дети разных племён, пошли в лес, что звался Запретным, но не был ещё белым. Они верили, там живут боги — и они нашли богов. И боги выслушали их.

«Вся земля, сколько можно исходить ногами и окинуть взором, теперь ваша, — сказали они. — Разделите её и живите мирно. Поля станут приносить урожай, реки напоят вас чистой водой, в лесах не переведутся звери и птицы. А мы уснём, и один из вас останется хранить наш покой. И дети его, и их дети должны будут жить здесь, пока мы спим».

Человек подался вперёд.

— Так а камень что? — спросил он. — Ты к делу переходи.

Дочь леса помолчала два или три вдоха, глядя на него, и продолжила:

— Трое умолкли. Им не хотелось терять свободу.

«Я пашу землю, — сказал первый. — Как мне жить в лесу? Прошу, отпустите меня».

И боги позволили ему уйти, и от него пошёл ваш род, сын полей.

— Ну, я понял, а вы не сообразили, как выкрутиться, и остались.

— Нат!.. Умолкни, дай девочке договорить, а?

— Ты вот скажи, чего мы выдумки слушаем, время теряем?

Он потёр виски, морщась.

— Много ли потеряем? Выдумки там, не выдумки, а вдруг что важное про камень откроется...

И тётушка Галь, отыскав его руку, обхватила ладонь. Погладила.

— Не бойся, милый. Придумаем, что делать, выручим тебя...

Он выдернул пальцы, взмахнул рукой.

— Да что ты врёшь, вы ж не верите в это! По рожам вижу: думаете, я сдохну. А перед концом ещё и разума лишусь, как вот Свартин. Буду трястись и слюни пускать. Башка трещит, не прекращая, и ты ещё...

Палец упёрся в плечо тётушки Галь.

— В глаза мне брешешь, а сама воешь, как над покойником, не затыкаясь!