Но горло у меня, кстати, болит. Я ощупала его… что бы я понимала в постановке диагноза. Паршиво, что на умения местных врачей полагаться тоже нельзя.

Палашка составила умывальные принадлежности на поднос, бросила на пол грязные простыни и подошла к кровати.

— Стой, — приказала я. Палашка застыла, но не обернулась, шея бедняжки втянулась в плечи. Неужели хозяйка лупила ее, но синяков вроде бы нет? — Собери одеяло, подушки, я к детям пойду.

Палашка медленно повернулась. Ее снова трясло, глазки бегали, она облизывала губы, и вот теперь рука моя потянулась к кувшину осознанно. Может, этот жест Палашке помог.

— Негде лечь там, барыня, — обрадовалась она, я ухмыльнулась.

— Тогда сюда детей принеси. Только холодно тут, растопи печь, — и я уселась в зеленое кресло, по привычке закинув ногу на ногу, но быстро опомнилась, пока бедная девка не рухнула в обморок. Надо следить за собой и надо во всем разобраться. — Ну, что застыла?

Господи, да на ней вообще лица нет.

— Пошла вон, — прошипела я, и Палашка ретировалась, не успела я подняться.

Сама соберу подушку и одеяло и отнесу в детскую. Старуха, как я понимаю, нянька, значит, она где-то там спит, и пусть убирается куда хочет. Это мой дом, мои дети, правила тоже мои.

Я позволяла себе от стресса то, что никогда в жизни не допускала — унижать тех, кто от меня зависит. Творилось непонятное и с моим телом, и с разумом. Вместо намерения выяснить все и сразу — страх перед пастырем, затмевающая все на свете любовь к детям, привычка к холоду, боль в груди, звериное желание забиться в нору, прибрав поближе малышей… Словно я была уже не только лишь я, что-то осталось во мне от той, чье место я заняла, и где часть ее, где часть меня, я не разбирала. Я сволокла с кровати тяжелое ватное одеяло, успела мимоходом подумать, что под таким и спать в таком холоде, а потом…

Холод. Что сказала старуха? Я чуть было не угорела? И еще — что я удумала?

Я кинула одеяло прямо на пол, туда же полетела подушка. Я подошла к печи — нет, нет, нет, то есть — да, кашель и тошнота действительно признаки отравления угарным газом, но не могла же мать четверых детей…

Я ощупывала печь. Или камин, белый, каменный, под потолок, еще теплый. Старуха упоминала про заслонку. Она винит во всем меня, карга, но какой бы ни была эта барыня дурой, она не могла не знать, что угарный газ опасен для всех, кто находится в доме. Ей безразлична прислуга? Пускай, но ей точно не наплевать на детей. Больше того, она сто процентов не сделала бы то, что сделала я…

Я, зажав рот, чтобы не заорать, схватила впопыхах забытый Палашкой кувшин и щедро вылила воду на вспыхнувшее одеяло, потом выплеснула остатки воды из таза и прикрыла им зияющую черную плешь, чтобы перекрыть поступление кислорода. Черт, но вот барыня, Вера Андреевна — ее и зовут так же, как меня — никогда бы не бросила одеяло рядом с горящей свечой. Она бы до своих лет не дожила, не соблюдая элементарную технику безопасности.

Печь.

Ее недавно топили, но комнату проветрили, потому так и зябко. Я шарила руками по стенкам, вспоминая и книги, и фильмы, и дергая все, что хоть как-то выступало из кладки. Роста мне не хватало, я уже встала на цыпочки. Где же здесь…

Я подхватила неожиданно выпавшую чугунную заслонку обеими руками и, оставив на потом оценку ущерба, присела и положила ее на каменный пол перед печью. Платье отправится в утиль, ковер тоже, он лежит далеко, но ему досталось, и черт с ним, все равно раздражает этот цвет, пара дней, и я начну квакать. Я, не подумав, растерла по своим тонким, бледным рукам золу, не зная, радоваться мне скоропалительным выводам или принять их за логическую ошибку и как можно скорее дать из этого дома деру.

Я тот еще Пуаро, но подходила ли барыня к печи? Могла, она должна знать, как это работает, но спальня только что была идеально чистая, а судя по тому кошмару, что я устроила, за час последствия не устранить. Заслонка тяжелая, выскакивает слишком легко, невысокой изнеженной Вере приходится до нее тянуться, но ей нужно было закрыть заслонку, а не вытащить ее?

Все равно: заслонка держится в пазах на честном слове, с нее летит зола, которая рассеялась бы по полу, оставив хоть какие, но следы. Примем пока, что старуха на хозяйку клевещет, хотя, вероятно, и не со зла, и это безусловно хорошая новость.

Новость скверная — Вера не сама закрыла заслонку. Кто-то пытался ее убить.

Глава четвертая

— Спишь, подлая? — вне себя от злости прошипела я. Кажется, должно быть еще про селедку в ейную харю… Старуха привстала, закрутила головой, подслеповато щурясь в полумрак, я оглянулась на спящих детей и швырнула ей подушку и одеяло. — Постели мне здесь и убирайся!

Девочка тихонько захныкала, я поспешно подошла к кроватке, осторожно коснулась рукой лобика — слава богу, не горячий, ей что-то приснилось или мы потревожили ее сон.

Моя девочка. Моя дочь. Мои дети! Благословение — на одной чаше весов, на другой — все, что на меня навалилось. Я справлюсь! Неясная ярость вцепилась клещами в глотку и придала невероятных сил, скажи мне сейчас кто-то что поперек, и я порву в клочья голыми руками. Нежность к малышам подпитывала этот вулкан, и лава ненависти бурлила и обжигала.