— Кто там?

Потом на негнущихся ногах я вышел на лестничную площадку и окинул взглядом темные резные ступени, ведущие в холл. Там никого не было. Никаких шагов, никакого шепота, никаких таинственно закрывающихся дверей, ничего подобного. Только небольшая картина Эдварда Хикса, изображающая моряка, который глазел на меня с тем телячьим выражением лица, которое было так характерно для всех портретов кисти Хикса.

Никого здесь не было. И все же, впервые с тех пор, как мне пришлось взглянуть в лицо одиночеству и страданию, впервые за целый месяц я тихо прошептал:

— Джейн?

Уолтер Бедфорд сидел за большим, обитым кожей столом. Его лицо наполовину загораживал зеленый абажур лампы.

— В следующем месяце я уезжаю вместе с женой, — говорил он. — Пара недель на Бермудах позволит ей прийти в себя и восстановить душевное равновесие, примириться со всем этим. Я должен был подумать об этом раньше, но, сам понимаешь, теперь, когда старый Виббер слег…

— Очень жаль, что она так переживает, — пробубнил я в ответ. — Если я могу хоть чем-то помочь…

Мистер Бедфорд покачал головой. Для него и его жены, Констанс, смерть Джейн стала величайшей трагедией их жизни. По-своему даже более тяжелой, чем смерть их второго ребенка, Филиппа, брата Джейн, умершего еще в детстве, в возрасте пяти лет, от паралича. Мистер Бедфорд сказал мне, что когда Джейн погибла, то он чувствовал себя так, будто Господь Бог его проклял. Его жена переживала еще больше и почему-то считала, что именно я накликал на них эту беду.

Хотя один из младших компаньонов юридической фирмы „Бедфорд и Виббер“ предложил проследить за похоронами Джейн и исполнением ее последней воли, мистер Бедфорд с непонятным мазохизмом заупрямился, настаивая на том, что сам проследит за всеми подробностями. Я понимал его. Джейн была так важна для всех нас, что тяжело было смириться с ее утратой. И еще тяжелее было осознать, что придет день, когда мы ни разу о ней не вспомним.

Ее похоронили на исходе морозного февральского дня на Кладбище Над Водой в Грейнитхед, в возрасте двадцати восьми лет, вместе с нашим неродившимся сыном, а надпись на ее надгробии гласила: „Укажи мне дорогу к прекрасной звезде“.

Миссис Бедфорд не соизволила даже взглянуть на меня во время церемонии похорон. В ее глазах я был наверняка хуже убийцы. У меня не хватило храбрости убить Джейн самому, своими руками. Вместо этого, по ее мнению, я согласился на то, чтобы судьба сделала за меня грязную работу. Судьба была моим наемным убийцей.

Я познакомился с Джейн случайно, при довольно удивительных обстоятельствах — на охоте на лис около Гринвуда, в Северной Каролине, менее двух лет назад, хотя теперь мне казалось, что с тех пор прошло уже двадцать лет. Мое присутствие было обязательным, поскольку охота происходила на территории в тысячу двести акров владений одного из наиболее влиятельных клиентов моего работодателя. Джейн же появилась там потому, что ее пригласила подружка из Уэлсли-колледж, обещая острые ощущения и „крещение кровью“. Крови не было, лисы разбежались. Но позже, в элегантном колониальном доме, мы сидели с Джейн в тихой гостиной на втором этаже, утопая в необыкновенных итальянских креслах, пили шампанское — и влюбились друг в друга. Джейн обожала Китса. Цитата из Китса и была на ее надгробии.

Смертельно бледных королей

И рыцарей увидел я.

Вроде бы нас ничто друг с другом не связывало: ни среда, ни образование, ни общие знакомые. Я родился и вырос в Сент-Луисе, штат Миссури. Мой отец был сапожником, хозяином магазина с обувью, и хотя он сделал все, чтобы обеспечить мне лучшее образование — „Мой сын не будет всю жизнь заглядывать людям под подошвы“, — все же я оставался неисправимым провинциалом. Когда мне говорят о Чилликоте, Колумбии и Сиу-Фоллс, эти названия западают мне в сердце. Я изучал экономику в Вашингтонском университете и в возрасте двадцати четырех лет нашел должность в торговом отделе фирмы „Мидвестерн Кемикал Билдинг“ в Фергюсоне.

В возрасте тридцати одного года я занимал пост младшего руководителя, носил серые костюмы и темные носки, и со мной всегда была свеженькая „Форчун“ в кожаной папке с моими инициалами. Джейн же была из уважаемой, но не слишком богатой семье, осевшей в Салеме, штат Массачусетс, единственной дочерью и в то время уже единственным ребенком. Старательные воспитатели немного по-старосветски приучили ее к зажиточности, даже определенной утонченности. Вот такая местная Вивьен Ли. Джейн любила антикварную мебель, картины американских примитивистов и одеяла домашнего шитья, но у нее самой не было времени на шитье, и она очень мало что носила под платьем, а когда выходила в сад, то из принципа надевала французские туфельки на высоком каблучке и по щиколотки погружалась в грязь между грядками с капустой.

— Черт побери, должна же я быть хорошей хозяйкой, — повторяла она, когда хлеб у нее не хотел подниматься или конфитюры превращались в густую жижу. — Но у меня почему-то нет к этому никаких способностей.

На Новый Год она пыталась приготовить „джека-попрыгуна“, традиционное южное блюдо из ветчины и фасоли, но вышло что-то напоминающее красные резиновые перчатки, смазанные пригорелым клеем. Когда она подняла крышку кастрюли, мы оба смеялись до слез, ведь в конце концов в каждой благополучной семье подобное так и должно кончаться. Однако потом, когда мы уже лежали в постели, она сказала: