На этой фразе Елена не иначе возвращается в себя — отталкивает меня, поднимает руку и даже заряжает пощечину. Смотрит зверьком, словно колючки норовит вот-вот выпустить.

— Что? Думаешь мало дам? Так вот! — окидываю взглядом кухню. — Как ты ненасытная.

— Ты ведешь себя, как дерьмо!

— Отлично! — киваю в ответ. — Дерьмо воняет, поэтому не испачкайся. Ты же у нас такая нежная.

— Ты реально думаешь, что если будешь так себя вести, это вернет твою мать к жизни? — нарушает все границы эта дура. — Она сама виновата! Если бы хотела жить, не наглоталась бы таблеток. У нее с головой тю-тю было! А ты своим поведением отталкиваешь всех, даже нас с отцом!

Внутри меня словно динамит, который вот-вот даст сбой. Я едва сдерживаюсь, чтобы не разнести чертов дом вдребезги. А перед глазами мать. Как ее выгнали из дома, как я рвался к ней, умолял, стоял на коленях в кабинете отца. Он же лишь сухо кивнул своим охранникам, мол уведите.

— Кирилл, — эта дрянь пытается взять меня за руку, но я отталкиваю ее, хотя в душе готов разорвать за слова в адрес моей мамы.

— Все сказала? — цежу сквозь зубы.

— У тебя есть мы, милый, — щебечет Лена. — А твоя мать… если бы ты ей был нужен, она бы…

— Рот закрой, пока я не разорвал его. — Мой стальной тон заставляет отцовскую подстилку замолчать. Она бледнеет, хлопает непонимающе глазами и наконец-то отступает.

Я обхожу ее, находиться здесь — в этом доме, где, когда я родился, вырос, где мама пела мне колыбельные — теперь тошно. Лена будто облила мои воспоминания бензином и подожгла их, чтобы вместо теплоты, остался запах гари, а сама наслаждается оставшимися горстками пепла.

Телефон не беру с собой, не хочу ни с кем разговаривать. Я ненавижу день рожденья, потому что в этот день отец выгнал мать, избавился от нее ради своего прекрасного будущего. Она была не выгодной партией, для бизнеса невыгодной. Хотя второй брак у старика не вышел, но это не помешало ему раскрутиться и заиметь целое состояние.

Лена что-то пискляво кричит мне вслед, а я в ответ показываю ей средний палец и с шумом закрываю за собой дверь. Твою мать! Эта дрянь умудрилась испоганить и без того никчемное настроение.

На улице срывается неприятная морось, но так даже лучше — остыну, не погружусь в болезненное прошлое. Вообще, после того, как вернулся на родину, я запретил себе драматизировать жизнь. Весельчак, с мешком шуток, парень, нарушающий границы, свой в доску “чувак” — как меня только не называли. Все это Кирилл Беркутов, который заменил мальчишку, любящего играть на гитаре, смотреть на звезды и готовить. Второй я умер давно — вместе с мамой.

Транспорт никакой не беру, решаю прогуляться пешком по городу. Не знаю, сколько уходит время, пока я добираюсь до парка. Останавливаюсь напротив будки со сладкой ватой, и вдруг в голове вспыхивает яркое воспоминание. Оно врывается ураганом, словно задаваясь вопросом: “ты серьезно об этом забыл, дружок?”.

Мне, было, кажется… десять. Мама встретила подругу, а мне стало так скучно с ними, что я попросился пройтись сам до вагончика со сладкой ватой. А потом… внезапно увидел девочку. Она сидела на лавке, утирая слезы руками. Я подошел к ней, молча разглядывая незнакомку. У нее были красивые волосы цвета темного шоколада, она заплела их в две косы. На ногах кеды, правда, испачканные, словно девчонка бежала по лужам. Летний ветер игрался с ее шифоновым сарафаном в горошек.

— Тебя… обидели? — спросил я беспардонно, склонив голову на бок. Она посмотрела на меня, потом на облако сахарной ваты и снова заплакала.

— Вот, — я оторвал кусок и протянул ей. Она не взяла, будто стеснялась или еще что-то, я толком не понял. Не придумав ничего лучше, я взял ее руку и вложил в ладонь палочку, на которую была намотана вата.

— Что? — всхлипнув, прошептала она.

— Мама говорит, что сладкое заставляет улыбаться.

— Я… — девочка поджала трясущиеся губы. Тогда я дотронулся пальцами до уголков рта и улыбнулся.

— Вот так!

— Я не могу, — на ее щеках появился румянец, то ли от сильной жары, то ли от смущения.

— Давай, у тебя получится. Если не улыбнешься, тогда я… тогда… — я покрутил головой, ища в голове самую крутую угрозу и наконец, выдал ей. — Тогда я тебя поцелую.

— Что? — незнакомка захлопала глазами и еще больше покраснела.

— Кирилл! — позвала меня мама. Мне хотелось задержаться с этой девочкой, но я не смел, перечить маме. Впопыхах всучив девчонке вату, я развернулся и двинулся навстречу к родительнице.

— А вата? — закричала незнакомка.

— Съешь ее, — ответил я, поражаюсь, почему мне так трудно отдаляться. — И больше никогда не плачь. Иначе я тебя точно поцелую!

Больше мы с ней никогда не виделись, да и в целом, мне было не до той незнакомки. Через несколько дней отец выгнал мать из дома, и начался мой личный ад. Странно, почему я именно сейчас вспомнил то воспоминание? Может виной эта сладкая вата?

— Вы работаете? — не знаю, зачем я решил купить эту штуковину.

— Да, вам какого цвета? — спрашивает молодой парнишка.