Вот так вот, милый мой Владимир Полиэвктович. А ведь там ты сейчас не обедал бы с сыном кайзера, а в очередной раз проползал и протискивался через «шхеры» и заведования своего броненосца, идущего в строю Второй Тихоокеанской эскадры к Квельпарту… Ave, Caesar, morituri te salutant… И через пятьдесят лет после ее катастрофы, там ты написал бы шедевриальную книгу, исполненную сухой, инженерной точности и человеческого и гражданского душевного страдания. В том числе благодаря которой, сегодня я здесь.

С чем тебя и поздравляю… Ибо итог твоих литературных трудов таков: нет больше на твоем пути ни позорной Цусимской трагедии, ни японского плена, ни ждавшего там твою юную, смятенную душу растления хитрой польско-американской пропагандой. Нет на нем лагерей, голода блокады. А еще — нет и, я надеюсь, никогда не будет необходимости применять твой великий талант и трудовую одержимость к постройке супер-верфи для супер-линкоров… у полярного круга. Здесь и сейчас у России хватит для такого дела более пристойных мест. Здесь и сейчас у нее есть флот. Здесь и сейчас у нее есть Империя, способная дать русскому народу не только достойное «место под Солнцем», но и готовая его, место это, свято хранить от любых внешних и внутренних поползновений и напастей, рачительно, планомерно обустраивая.

Народническую же придурь и эсэровскую, террористическую мерзость я из твоей головушки-то повыветрю. Или выбью, если попытаешься в силу юношеского максимализма упорствовать. Твой отец хороший земский врач. Ты же, Володя, пока хреновый. Ибо прежде, чем торопиться с ампутацией больного члена — ты ведь уверен, и вполне справедливо, кстати, что общество, как и рыба, загнивает с мозгов — убедись, что там завелась именно неизлечимая гангрена. А с гнойником, даже застарелым, можно и нужно бороться более щадящими методами, не делающими пациента инвалидом. К обществу такое сравнение тоже применимо. Надеюсь, ты тоже поймешь почему эволюция всегда предпочтительнее любой революции.

Да. Мир изменился… И будет он со временем все больше меняться в сравнении с тем, откуда я родом. Но, скорее всего, Володечка, ты никогда не узнаешь о том варианте твоего жизненного пути. Его мы отменили. Здесь и сейчас перед тобой открыта иная дорога. Смело же ступай по ней, бери свои новые вершины. И лет, так, через десять-пятнадцать, даст Бог, мы увидим на рейдах и у стенок обновленных российских верфей корабли, которые никогда не подняли бы Андреевских флагов в том мире. Никаких ущербных от рождения дредноутов, а ля «Севастополи» Бубнова, тут точно не будет. Зуб даю! И ты, мой дорогой, мне в этом поможешь.

Что же касается этого чуда, что вы тут понапридумывали со Степаном Осиповичем… Как там Альфред величал подобное изделие, коим Вильгельм насиловал мозг Бюркнеру? «Гомункулус», кажется? Или что-то в этом роде. Стругацкие назвали бы «Кадавром», пожалуй… — Петрович негромко рассмеялся, аккуратно раскладывая чертежи со схемами и диаграммами на столе и подушке подле него, — «Гомункулус» он и есть. Но сама по себе идея чертовски красивая для 1905-го года… Итак, что мы имеем? А имеем мы минный линкор… И откуда что берется? Одна старая еврейка, таки, оказалась права. "

На память Петровичу внезапно пришел замыленный одесский анекдот. Две пожилые дамы в уютном дворике где-то на Дерибасовской обсуждают похороны супруга одной из них. И на вопрос о том, созналась ли подруга покойному перед смертью в женских прегрешениях, последовал такой вот ответ безутешной вдовицы:

— Нет, Сарочка. Что, ты! Естественно, ничего такого я ему не говорила… Хотя он, бедненький мой Мойшечка, конечно же, спросил перед концом: не изменяла ли я ему? Но я не сказала правды. Не смогла. Вдруг бы он выздоровел… после всего этого?..

Несомненно, идея корабля, чьи общие виды, планы, разрезы и сечения были так аккуратно и чисто выполнены молодым Костенко, возникла у Степана Осиповича вследствие одного весьма Памятного Петровичу разговора.

* * *

До выхода флота к Токио оставались неполных два дня. Ответственность давила, а суета и необходимость лично многое проверять и перепроверять, — а что делать? Обжегшись на молоке пару раз, будешь дуть на воду, — не только критически утомила, но и довела Руднева до конфликтности и излишней придирчивости. И как раз в состоянии «попала шлея под мантию», около семи часов вечера, ему доложили о срочном вызове в госпиталь к находящемуся во власти эскулапов командующему. Но когда Петрович с горяча высказал Дукельскому, что с посиделками на дорожку можно было обождать до завтра, флаг-капитан командующего с тяжким вздохом выдавил, почти прошептал:

— Мы боимся, что до завтра Степан Осипович может не дотянуть. Три часа сорок градусов. Очнулся на закате и попросил Вас прийти скорее. Очень просил…

— Что же так неладно-то? Из-за руки опять началось?

— Нет. Рана на ноге вновь сильно гноится. Лебедев с Кюном чистили почти целый час вчера после обеда.

— Понятно. Извините за резкость, Георгий Владимирович. Едемте. Только пару крайних распоряжений отдам штабным. Но не думаю, что наш Степан Осипович так просто сдастся. И мне же позавчера доктора докладывали, что угрозы гангрены больше нет! Прислужники Харона хреновы…