Даже этого гипотетического предположения было бы достаточно, чтобы навлечь на Элка неприятности. Если сейчас полиция считала его «возможным фигурантом», то после моих заявлений его запросто могли переквалифицировать в «подозреваемого».

Несмотря на то что несколько полицейских департаментов разной степени компетентности предавали гласности сведения о ходе следствия, к концу лета так и не было выявлено ни одного настоящего «подозреваемого». Следователи допросили несчастного Уолтера Лэнга и других мужчин – друзей, предполагаемых любовников, знакомых и коллег моей сестры, но никого не арестовали: не было доказательств того, что кто-то из них причастен к исчезновению М. Не нашлось свидетелей, которые бы утверждали, что кто-то из этих людей вел себя угрожающе в отношении М. Не было ни уличающих звонков, ни писем.

И когда меня в очередной раз спросили, приходил ли Элк к нам домой, я, помедлив всего лишь секунду, покачала головой: нет.

– Вы уверены, мисс Фулмер? Элк никогда не приходил к вам домой?

– Нет, насколько мне известно.

– Вы уверены, что ваша сестра никогда не приглашала его? Или… может быть, он сам ее навещал?

И я опять замешкалась. Но потом, будто с сожалением, покачала головой: нет.

– И вы никогда ни от кого не слышали, что Элк проявлял интерес к вашей сестре? Может быть, домогался ее, ходил за ней по пятам? Преследовал ее?

Нет, нет и нет.

Хотя на самом деле – но в этом я не признаюсь, – если бы М. кто-то домогался, не давал ей проходу, она, вероятно, не стала бы жаловаться мне или отцу. Она так и не сказала мне, кто был тот человек, который напал на нее, когда она училась в старшей школе. Раз или два я пыталась – робко – заговорить с ней на эту тему, но она, сердито глянув на меня, отворачивалась.

Не твоего ума дело! Мне не нужны ни твоя жалость, ни твое сочувствие.

Хотя у меня не было особых причин защищать Элка, я не хотела помогать следствию более рьяно, чем это ожидалось от горюющей сестры пропавшей без вести женщины. Я ненавижу власть из принципа. Любую власть. Обычно ее представляют мужчины, которые воображают, будто вправе диктовать мне, что я должна делать. Именно так ведут себя сотрудники правоохранительных органов, священники и чиновники из системы здравоохранения, требующие, чтобы ты вакцинировалась в соответствии с их предписаниями. Ничтожные тираны! Что для меня сейчас важнее: поехидничать или помешать следствию? Я еще энергичнее покачала головой: нет.

– Моя сестра натура тонкая, у нее безупречный вкус, и мужланами типа Элка она не увлекается. Это все, что я могу сказать на столь щепетильную тему.

Весьма осмотрительно я употребила настоящее время, а не прошедшее.

Следователи переглянулись. Я чувствовала, что у меня горит лицо, ведь я знала, что не вызываю у них симпатии: мужчины, особенно самые посредственные из них, не жалуют уверенных в себе бесстрашных женщин. Но если эти идиоты прониклись ко мне уважением, большего мне и не надо.

– Последний вопрос, мисс Фулмер. А к вам Элк приставал?

Я была огорошена. Не сильно, чуть-чуть.

– Ко мне? С какой стати…

Вот теперь я действительно была раздражена, рассержена. На мгновение утратила дар речи.

– Разумеется, нет. – Я прокашлялась и повторила более четко: – Нет, не приставал.

– Если Элк попытается приставать к вам, дайте нам знать, – со всей серьезностью предупредили они. – Он может быть опасен.

– «Опасен»?! Он?

Я пыталась рассмеяться, но меня била дрожь.

Спасибо за заботу, но со мной он держался как истинный джентльмен.

Об Элке рассказывают «тревожные вещи», сообщили они, в частности о его поведении по отношению к студенткам.

– Не то чтобы он оскорбил кого-то действием, но его поведение можно расценивать как угрожающее. Своего рода домогательство. Он показывает фотографии голых женщин. Но он достаточно умен, не позволяет себе больше того, что может сойти ему с рук.

Фотографии голых женщин! Какое упрощеное описание «Портретов смертных»!

Меня вдруг обуяло бурное веселье: эти провинциальные следователи в штатском ничего не знали обо мне, о том, на что я способна, что мне приходится терпеть, но посмели вообразить, будто я боюсь преисполненного собственной важности напористого художника Элка или что они, раз у них есть дурацкие медные значки – символы власти, вправе давать мне советы.