Наконец разговор был окончен. Дверь отцовского кабинета отворилась, и папа проводил несчастного парня к выходу.

С верхней лестничной площадки я наблюдала за ними. Насколько я знала отца, ему несвойственно было выказывать доброе отношение к идиотам, даже к «перспективным» молодым ученым. Насколько я знала папу, он не бывал дружелюбен с незнакомцами, проявлявшими сексуальный интерес к его дочери.

Из холла внизу до меня донеслись слова, произнесенные с запинкой:

– Надеюсь, мы с вами еще увидимся, мистер Фулмер…

И отрывистый ответ отца:

– Поживем – увидим, сынок.

Сынок! Неожиданно. Я чуть не задохнулась, будто меня ударили в солнечное сплетение.

Отец пожал парню руку. Визит был окончен.

Выйдя на улицу, Уолтер Лэнг огляделся. Растерянно, боязливо, словно забыл, где находится и зачем здесь оказался.

Обернулся к дому, посмотрел на окна второго этажа. И вид у него был до того страдальческий и тоскливый, что у любого стороннего наблюдателя сомнений не оставалось: бедняга надеялся увидеть М. в одном из окон.

Но нет: оттуда за ним никто не наблюдал.

Никто не собирался махать незадачливому поклоннику.

Автомобиль Уолтера Лэнга, повидавший виды «Форд», был припаркован на обочине в конце нашей длинной гравийной подъездной аллеи. Подходящая машина для Уолтера – неотесанного понурого парня с большой головой и добрыми удивленными глазами. Он не красавец, но и не урод. Не Кэри Грант или Кларк Гейбл, а скорее Фред Макмюррей [13] : флегматичный тип, которого легко сбить с толку.

И тут внезапно на обочине материализовалась я. В фильме это, наверно, была бы молодая Кэтрин Хепберн [14] . Я, конечно, не столь «эффектна», как мой прообраз, но выгляжу по-деловому, со стрижкой, в слаксах. Немного запыхалась от бега: выскочив на улицу через черный ход, я бежала вдоль подъездной аллеи меж высокими дубами и тисами до полоски ярко-зеленой травы на обочине.

Половина моего лица расплывалась в улыбке, половина – в глумливой усмешке.

– Хочешь совет, Уолтер? Забудь ее.

Уолтер. Он, должно быть, оторопел, услышав свое имя, столь фамильярно произнесенное незнакомым человеком.

– Во-первых, она тебя недостойна.

Это я тебя достойна.

– Во-вторых, она со всеми так поступает. Так что не чувствуй себя исключением.

Меня она тоже оттолкнула.

И я тоже ей отомщу.

Уолтер покраснел. Ну никак не ожидал этой случайной встречи.

На одно бредовое мгновение мне показалось – я стояла и лыбилась во весь рот, не смея дышать, – что Уолтер сейчас вдруг расслабится и рассмеется над моими словами, надо мной. По сути, это была сцена из романтической комедии, наподобие тех, что я обычно презираю и крайне редко смотрю.

Мы разговоримся, будем вместе хохотать, как старые друзья или, по крайней мере, давние знакомые, связанные общей болью.

– Вы сестра Маргариты?

– В том числе. «Сестра Маргариты» – лишь одна из моих ипостасей, причем не самая важная.

Надо сказать, что Уолтер был заворожен! Просто таращился на меня.

– Вы ведь… Джорджия? Джорджина?

– Можно просто Дж.

– Что ж, привет… Дж.

Но он со мной не здоровался, а прощался. Находчивый ответ обернулся жалким пшиком, как невыстрелившая использованная хлопушка, в которой не осталось конфетти.

Я надеялась на начало (совершенно неожиданного, чудесного) любовного романа, а это был его конец. Конец начала, если быть точным.

Потому что я не была похожа – ни тогда, ни теперь – на молодую Кэтрин Хепберн. А У. не был похож на Фреда Макмюррея.

Он уже открыл дверцу машины и садился за руль. У. был смущен встречей со мной, ведь я знала то, что он предпочел бы скрыть ото всех: унижение, шок, стыд, потому что его отвергла женщина, которую он любил. И нет, это обстоятельство не стало той связующей нитью, что могла бы объединить нас или хотя бы помочь с достоинством пережить эти короткие минуты, пока У. пытался завести двигатель, избегая взгляда моих ярких блестящих глаз. Он старался быть вежливым – кивал и улыбался, – а самому не терпелось поскорее уехать.