– Рядовой Краснов. Между прочим, интересный человек. В прошлом году по нему два раза стреляли с той стороны.

– Что вы говорите?!
– воскликнула Дуся.
– И не попали?

– Промахнулись.

Все опять приумолкли. Над пляжем струилось марево горячего воздуха, нагретого раскаленной галькой. Море было спокойным и пустынным. Недалеко от берега появлялся и исчезал нырок, охотясь за рыбой. Волна то накатывалась на большой камень, то скатывалась, и казалось, что кто-то невидимый то надувает его воздухом, то выпускает воздух - так он менял свои размеры. И здесь, мимо этого камня, прошел нарушитель...

Батурин подошел к самой воде, посмотрел на колеблемое, мелкое дно. Вода была такой чистой и прозрачной, что в нее неудобно было бросить окурок. Батурин скомкал его и спрятал в карман.

Он посмотрел на ту, чужую, сторону и увидел, как на пляж вышел человек в военной форме, видимо, офицер, судя по нарядной фуражке и мундиру. Батурин ни разу со времен войны не видел офицеров чужих армий, и какое-то странное чувство настороженности и тревоги охватило его.

А Марусе и Дусе было очень интересно, и одна из них спросила:

– Зачем он вышел, встречать швербот, да?

– Проверять билеты у пассажиров, - серьезно ответил Гусейнов.

Батурин уже давно заметил за ним эту странную манеру шутить, но сейчас она показалась ему неуместной.

Швербот медленно подходил к берегу. На палубе его толпились какие-то люди, кто в пиджаках, кто в белых рубашках. Вот он уткнулся высокой носовой частью в отлогий берег, и тотчас же эти люди стали спрыгивать прямо на гальку. Прыгали они довольно ловко, как на военных учениях. Интересно...

– Три, четыре, пять, шесть...
– считал майор, наблюдая в бинокль.

– Кто это? Зачем они?
– забеспокоилась Маруся.

– Экскурсанты. Двадцать один человек. И все молодые. Хотите посмотреть?
– и Гусейнов протянул Батурину свой бинокль.

Молодые парни, все как на подбор рослые и загорелые, лениво поднимались по пляжу, с любопытством посматривая на нашу сторону. Они видели его, Батурина, видели майора Гусейнова и Марусю с Дусей, показывали на них пальцами и о чем-то переговаривались. Потом к ним подошел офицер, что-то сказал и все остановились, стали разглядывать советский берег, заставу, пограничную вышку.

– Все-таки, кто же это?
– спросила Дуся.

– Экскурсанты, - повторил Гусейнов.
– Они часто сюда приезжают на катерах и автобусах. Смотрят на Советский Союз.

– Может, нам лучше уйти?
– посоветовала Маруся.

– Ничего, стойте. Пусть видят, что и к нам экскурсии приезжают.

Парни разделись и как по команде бросились в море.

– Все в белых трусиках, - вслух отметил Батурин.

Гусейнов молча кивнул.

Над морем пронзительно кричали чайки. Одна из них пролетела так близко, что был виден ее немигающий красный глаз.

– Не хотите ли и вы искупаться?
– предложил Гусейнов.

– А можно?!
– обрадовались Маруся и Дуся.

– Почему же? Пожалуйста!

– А что это никто из пограничников не купается?

– Они тоже будут купаться. Только в определенное время...

Девчата отошли подальше, а Батурин разделся тут же и полез в воду. Майор остался на берегу.

– А вы?
– спросил Батурин и смутился от неуместности своего вопроса.

– Я посижу.

...Вечером шефы вручили солдатам подарки, поздравили с 1 Мая и рассказали о делах своей фабрики. Их слушали с вежливым вниманием, дружно аплодировали, особенно Марусе и Дусе. На Батурина посматривали с каким-то странным отчуждением, хлопали жидко, и он отнес это за счет того, что вот он, здоровый мужчина, а работает на швейной фабрике. И ему вдруг пришла в голову нелепая мысль: хорошо, если бы на заставе сейчас что-нибудь случилось, и тогда он себя покажет.

От пограничников выступил рядовой Краснов, тот самый Краснов, по которому стреляли на границе и который задержал нарушителя на берегу моря. Он неуклюже подошел к столу, стеснительно посмотрел на Марусю и Дусю, развернул бумажку и неестественно громким голосом заверил дорогих шефов, что советские пограничники будут и впредь бдительно и самоотверженно охранять священные рубежи Отечества. О себе он не сказал ни слова. Потом прогромыхал сапогами на свое место и оттуда до конца собрания украдкой посматривал на Марусю и Дусю.

Остальные ораторы тоже заверяли шефов, а один ефрейтор скороговоркой, будто стыдясь, провозгласил здравицу в честь дружбы между швейной фабрикой и подшефной заставой.

"Понятно, солдаты, говорить не умеют", - подумал Батурин, гордясь тем, что так хорошо знает солдатскую душу.

После собрания были танцы, и девушек приглашали нарасхват. Батурин стоял в сторонке и ревниво наблюдал за ними. "Женихи" все были как на подбор, ладные, в новеньких, надетых по случаю праздника гимнастерках. Время от времени дежурный выкликал фамилии, и танцующие пары распадались, вызванные поправляли фуражки и уходили в казарму. Танцевали на волейбольной площадке, под баян. Когда баян умолкал, было слышно, как вздыхало вечернее море. Прозрачный месяц встал в темнеющем небе. Рядом с ним зажглась Венера. Вскоре стало совсем темно, и танцы пришлось прекратить.