— Вежливый хлопчик, — златозубо ухмыльнулась Зина. — На тебе, кушай, — и она подтолкнула кулёк выпечки. — Пиисятдве копеечки… А ты с какой школы?

— Из тридцатой, — ответил я, выкладывая копейки. — А вы?

— Шо? — удивилась Зина.

— Что, вообще без школы? — уточнил я. — Экстерном, как Ленин?

— Она с музыкальной, — высказалась Вальпална, со значением отжимая тряпку.

— А по какому классу? — поддержал разговор я.

— Барабан, — фыркнула Зина. — Так. Вы… Ты, хлопчик, иди себе, в общем…

— Вы бородавку того, — сказал я у двери. — Потрите…

— Та я чем только не тёрла, — устало ответила Зина и поправила рыжую кудельку надо лбом. — Ты чего-то такое знаешь, а? Скажи…

— Салом, — сказал я, — шкуркой от сала. И выкинете.

— Выкину?

— Бородавку, — ответил я. — А шкурку на улицу.

И я вышел из «Пирожков».

— И де взялись те следы, столько? — высказалась в спину мне Вальпална. — Грязищща какая. Страх! Ну, прямо как негры ходили. Ты глянь, Зин, везде натоптали. И главное, босый след. А был сам только хлопчик. Или не сам?

Я редко бываю совсем один. Тихие спутники всегда неподалёку. Например, в подъезде нашего дома всегда встречаю повешенного мальчика. Он всё никак не преодолеет пролёт между первым и вторым этажом и абсолютно безвреден. Жаль только, не хочет меня послушать. Я бы помог ему подняться.

В большинстве случаев это просто молчаливые… э-э-э, тени с тоскливыми лицами. Они.

Я вошёл в арку, эхо разнесло мои шаги по своду, только ли мои? Эхо?

Сзади развернулось сражение, кто-то шипел и ругался, не в силах ступить и шагу.

Во вратах не рассуждайте. Любые ворота не терпят лишних слов. Ворота обожают шаги, поклоны и приветствия. Гемин, привратник, отдаёт предпочтение вину и пирогам с мёдом и строг к праздношатающимся.

Передо мной была серая каменная улица-коридор, начинающаяся и заканчивающаяся арками, на удивление пустая, несмотря на аптеку, «Детский мир» и книжный, теснящиеся в ней. Пассаж.

«Куда люди-то делись? — удивился я. — А голуби где?»

И по размышлении съел пирожок.

Дикий виноград, оплетший арку-выход вдалеке, разыгрался всеми красками напоследок, красные листки его уносились один за другим в тусклое небо. Серые барельефы — мальчики с гирляндами на фронтонах и опалённые пятидесятилетней давности пожарами маскароны глядели на меня устало и насмешливо.

«Цемент, песок, — беззлобно подумал я, — усталые, пустые — ничего и не узнаешь у таких. Что они вообще помнят? Всего-то семьдесят лет…» — и я споткнулся на правую ногу, к встрече.

— Выход там, где и вход, — сказала сова, серая на серой стене. — Мне мяса!

Её товарка с противоположной стороны каменного коридора взъерошилась, ровно насколько позволяла цементная «шуба».

— Вечно она всё путает, — просипела правая сова. — Вход там, где и выход, мяса мне!

Я огляделся. Пассаж был пустынен, впереди на Корсе сновали пешеходы, за спиной по Зане шуршали машины, соскальзывая с брусчатого спуска.

— Вам не кажется, что это невежливо? — спросил я сов и разломил пирожок с мясом, каменные болваны с еле слышным шорохом развернули ко мне морды, подозрительно похожие на кошачьи.

— Мы голодны! — прошипели совы. — Здешние крысы говорят не по-нашему… Мяса мне…

— Вы всегда беседуете с едой? — осведомился я. — Или только перед ужином?

— Мы голодны, — прошептали птицы. — Дева далеко.

— Одолжитесь у Трисмегиста, — заметил я, и Гермес, равнодушно взирающий в окна чьей-то кухни со своего фасада, едва заметно усмехнулся.

— Есссть, — попросили совы хором и очень даже жалостно. — Мне мяса!

Прошуршала ещё минута их цементной жизни, и птицы прошептали стереофонически:

— Дошла до нас весссть. Знание.

Я вздохнул: «Что-то очень часто слышу эти фразы, — я достал последний пирожок, — ведь здесь же ходит толпа народу. Ну почему я?»

Я разломил хлебобулочное изделие пополам — совы встрепенулись, со стен посыпалась пыль. Я плюнул слюной с кровью — пришлось содрать кусочек кожицы с губы (как неэстетично), — по очереди на каждую половину пирожка.

— Пусть птицы Пронойи насытятся, — сказал я и подбросил куски вверх. Вопреки всей коварной физике и мерзким людям, написавшим её, кусочки растаяли в сыром октябрьском воздухе.

— У леса уши, у поля глаза, — сказал я. — Правом третьего из трёх — откройте известное вам.

— Мудрость не терпит шума, — заявила правая сова, трепыхая крыльями. — Хорошо обдумай содеянное ночью, — сказала сова-визави.

Воцарилась тишина.

— Ну, с вами ясно, — подытожил я. — Очень содержательно! На всё пойдёте, только бы кусок изо рта выдрать. Не смешно. Хищники. Сычи несчастные.