Стекло ринулось прочь из рук моих, отражая свет, землю, свет, тучи, всполохи призраков.

Заточённое в зеркале взвыло. Небо не ответило, оно любит казаться равнодушным к падениям. Потом… потом всё замедлилось — стекло воспарило, а птицы, крутившиеся неподалёку, беспомощно кувыркаясь и рассыпая перья, серыми комками полетели вниз.

Дух невесомый, зло неизбывное, горечь и нелюбовь — всё, что оказалось за амальгамой, сумело замереть, знакомое дело — не душа, не тело. Вместе с духом замерло и зеркало, и ветер, и призраки, шныряющие в хмури.

А потом терпение небесное лопнуло, и зеркальная темница обратилась в брызги — над стремящейся вниз Уклеевской, всеми ее каштанами, кариатидами и брандмауэрами замерцало злыми искрами облачко зеркальной пыли, похожее на снег из фольги или лёд из ртути. Налетел ветер, сквозь прореху в тучах мелькнул тяжелым предзакатным золотом луч солнца, и облачко растаяло.

Кукла зашаталась, пошла нежными рожистыми пятнами, затем идеальное, хотя и потемневшее от серы, обличье охватили крошечные трещинки, очень даже мимические.

Она села прямо на пол, наискосок от меня с Лицом и кресла со спящей девочкой, и задумчиво уставилась в окно.

«Подгоняет тьму, — подумал я. — Морок дoрог».

— Я могла бы договориться с тобой, — равнодушным тоном сказала кукла. — Но не хочу. Я хотела бы убить тебя, но не смогу.

Уголок её рта треснул.

— Ты просто не стараешься, — авторитетно заметил я. — Ленивые руки…

— Мне не всегда понятен вот этот ваш… — Она напрягла закопчённый лоб и подыскала слово. — Смех.

— Это у тебя от общего зла, — пояснил я. — Ты же долго живёшь, да?

— Очень… — откликнулась она, пошевеливая мизинцами.

— А ума не нажила, — продолжил я.

— Я устала от этой дерзости, — капризно сказала кукла. И ухватила, обвила моё запястье косой, рыжей косой, словно плетью-лозой, неразлучно. Кстати, волосы были живые, тёплые… ну, как раскалённая пустыней рептилия.

Затем она вцепилась в собственную косу, и невообразимым фуэте, наматывая собственные волосы себе же на талию, оказалась вплотную ко мне. От неё сильно пахло красным деревом, сандалом, лилиями и тленом — как от засохшего хлеба или фруктов.

— Расскажи мне всё про смех, Тритан, — заявила растрескавшаяся кокетка, шумно вращая глазами. — Или теперь тебе совсем не весело?

И деревянные ручонки ухватили меня за шею. Тут же дыхания почти не стало, пришли и обступили холод и хорошо различимая мгла — боковым зрением можно было высмотреть в ней массу загадок, вереницу неприятностей и пару пустяков в придачу. К тому же ветер.

«Ненавижу переходы». — мрачно подумал я и ткнул куклу ключом, холодным железом, прошлым и будущим здоровьем и болезнью — где крест, там ключ. Метил в спину, но она повернулась и попыталась свить проклятие, пришлось бить в лицо, тёмное и улыбающееся.

Шоколадница вскрикнула и разжала руки…

«Синяк неизбежен», — сказал мне внутренний голос, и я свалился на какую-то клумбу, очень мокрую. Куклу отшвырнуло в бузину — нехорошее, как говорится, к нечистому.

Шёл чёрный снег.

Мы — я и она — оказались с той стороны. Такие, как я, бывают там, такие, как она, бывают здесь — иногда. Случается зайти. Всё равно никто ведь не верит: «Опять ты выдумываешь», — говорят. Правильно, я бы тоже так сказал, с большим удовольствием. Особенно рыская здесь, по ту сторону… в Другом краю.

Я встал и потрогал бок, синяк, судя по ощущениям, обещал быть к вечеру. Нынче же я был в саду, сильно запущенном и ограниченном боскетами лабиринта — тис и вяз.

«Неподалёку должен быть грот и прах, — подумал я. — Или же ворота — грифон и лев. Предсказуемо, очень».

Она, изуродованная и переломанная, сидела в бузинной тени на обомшелом камне, тут тоже есть тень. И не одна. Каждый приходит сюда, следуя за тенями, снами, за видимыми знаками… за ненастоящим и недосказанным.

— Ты не помнишь меня, правда? — начала она из своего морока.

— Кто ты вообще такая? — нервно спросил я. — Чтобы говорить о правде? Тебя ведь нет, ты — брехня.

— Здесь нет только тебя, — невозмутимо отбилась она.

— А что? — обрадовался я. — Это «здесь» есть? Уверена?

Она помолчала.

— Я пришла издалека, — начала она, — как сирота. Меня, чтобы ты знал, так и сделали — сиротой. Прибыла из опустевшего дома. Хотела бы вернуться, без чужого участия и с новой оболочкой. Так сказано. Здесь меня не терпят, ругают. До последней крайности, надоело слушать. Считают, что я стесняю, не любят меня, проклинают. Это не нравится мне. Я тоже умею сердиться. Бываю зла. Нарочно пакости устраиваю. Здешних трогать не хотела, хотя и изводили они меня глупостью. Оболочку… ну, девочку, хочу взять с собой, однако, боюсь, она не выдержит трудностей пути. Плохая оболочка, ну уж какая есть. Скоро всё закончу с ней, выйду на вашу сторону, а если и будут разыскивать меня, все равно никаких вестей обо мне не услышат. И о ней.