— Це не по людськи, — слетала резьба у какого-то платка «в крапочку». — Це ж вашой мамы ма… — Тут соседка по президиуму обычно пхала «крапочку» в бок, а Аня или Майка, надувшись, улепётывали к себе, на третий этаж или в какой-нибудь закуток двора, где в тени переживших войну клёнов и лип злые слова и детские обиды не имеют никакой силы.

Мама сестёр Гамелиных, тётя Юля, покончила с собой, когда Ане было восемь. Повесилась в роще. На Вольговой горе.

— Очень вкусно, — прожевал я пятый или шестой бутербродик. — Спасибо.

Из комнаты вышла хмурая Аня в длинном чёрном платье-свитере с широкими рукавами и фантазийным воротником. Очень стильная вещь, «на шаг впереди моды», как говорила мама.

— Сама вязала в свободное время, — одобрительно сказала Эмма. Выцыганила у меня столько пряжи, мотков шесть. Получился мешок с рукавами, сейчас так носят. Внизу резинка. Молодец.

Аня посмотрела на неё кратко.

— Буду поздно, — сообщила она.

— Не позже ночи, — ответила Эмма. — Тебе решать, взрослая уже.

Я допил компот и отодвинул тарелку с бутербродами подальше.

— Спасибо, тётя Эмма, — просипел я, — так вкусно, просто объел вас и сам обожрался.

— Вот выдумал тоже, — усмехнулась в ответ Эмма. — Ну, ладненько, детки, бегите с подскоком. Ко мне тут через часик прийти должны, прикинем фасон, и шерсть принесут. Иди, Анна, пока я добрая.

— Пошли, — хмуро сказала мне Аня, — или ты тут будешь сидеть до ночи, бутеры трескать? Смотри, не лопни.

— Что-то ты дерзкая сегодня, — заметил я. — Это мешок с резинкой на тебя так повлиял или погода?

Аня пробурчала невнятное.

В коридоре у них была ниша в стене, где помещался встроенный шкаф для одежды, а рядом с ним, в странной маленькой выемке — будто вынули несколько кирпичей, виднелся допотопный барометр — из тех старых деревянных, с домиком и фигурками мужчины и женщины. Если в квартире тепло — из домика выходит женщина, если холодно — мужчина. По фронтону домика, забираясь под самый козырёк, вилась меленькими буквицами полустёртая надпись швайбахом, готическим шрифтом.

— Что это там написано? — спросил я Гамелину и тронул женскую фигурку пальцем, Аня, надевавшая сапожок, покачнулась и, чтобы не упасть, уцепилась за меня.

— Да так, — ответила она. — Это по-немецки, фраза из сказки, старой.

— Какая фраза? — переспросил я, и тень знания пронеслась где-то рядом, утопая в сладком запахе выпечки.

— Если ты меня не покинешь, то и я тебя не оставлю, — сказала Аня и глянула на меня в упор. Близорукие всегда так странно смотрят…

Мы вышли на площадку.

— Чем у вас это так странно пахло? Духи в тесто добавляете? — спросил я. Гамелина пристально рассматривала изнанку собственного пальто.

— Давай поднимемся к тебе, — предложила она, — тут подкладка разошлась, я быстренько прихвачу и пойдём. Чёрная нитка найдётся?

— И белая, и красная, и просто катушки пустые, — ответил я после некоторого молчания, — ты не думаешь, что к тебе ближе?

Аня глянула на меня быстро и как-то вскользь.

— Ну, Даник, — пробормотала она, — во-первых, я не хочу возвращаться, во-вторых, Эмма тут же мне сто дел найдёт, и в кино мы точно опоздаем. И ниток чёрных у меня почти не осталось, и так вчера весь вечер над машиной просидела — считала и пересчитывала.

Мы поднимались вверх, световой фонарь пропускал рассеянный осенний свет и тени от туч, приносимых ветром с севера.

— И что ты считала, — спросил я перед нашей дверью, — деньги?

— Если бы, — вздохнула Аня, — хвосты, узлы и нитки эти.

С тем мы в квартиру и вошли.

Дома всё было традиционно — сквозняк, пылинки, танцующие в робком луче света, заспанная Бася и приёмник, гнусавящий в маминой комнате.

— Кто-то подумает, что здесь все дома, и не зайдёт, — отбивалась от меня мама по поводу радиоточки.

— Кто-то подумает, что у нас не все дома или все умерли — живые таким голосом не разговаривают.

— А вот о смертях не надо, — подытоживала мама. — Начитаешься вечно дурни всякой и бубнишь тут по углам…

— Давай, Гамелина, — сказал я, — быстренько на кухню, сейчас тебе иголки и нитки обеспечу.

Аня заколола косу наверх и пошла вперёд, как-то покорно пошла, даже не огрызнулась.

Я вернулся минут через пять, с жестянкой, в ней мама хранила швейные принадлежности и пару перегоревших лампочек под штопку. Аня, стоя у кухонного окна, рассматривала швейную машинку.

— У вас настоящий ножной Зингер, — очень довольным голосом сказала она, — рабочий.