Хейс сидел, скрестив руки, и выглядел возмущенным. Он не был уверен, что задумал ЛаХьюн, но его это не волновало. Мысль о том, что этот человек внезапно окажется на его стороне, была даже хуже, чем иметь его врагом. Он не знал почему, но это его раздражало.

"Теперь мистер Хейс позаботился об этих существах в хижине... усыпил их, так сказать..."

Кто-то захихикал.

"... но это далеко не конец проблемы. Прошло пять дней с тех пор, как мы получили известия от группы доктора Гейтса. Меня это не волнует, и вас тоже. Фактически, единственное, что мы о них узнали, это тот особенно безобразный инцидент сегодня вечером".

Безобразный? Хейсу это понравилось. Нет, безобразный не подходило. Это дело было кошмаром, чертовой трагедией.

ЛаХьюн продолжил: "Суть в том, что мы здесь очень одиноки. Мы не можем просить помощи у внешнего мира до весны, а до весны еще далеко. Нам нужно отправить группу в лагерь Гейтса, чтобы найти выживших. Возможно, они уже мертвы или того хуже. Я не знаю. Но кто-то должен туда подняться, поэтому я..."

"Я пойду", - сказал Хейс. "Я думаю, со мной пойдут доктор Шарки и Катчен. Если кто-то еще захочет присоединиться к нам, я буду рад вашей помощи".

Хейс встал и огляделся.

Никто не хотел встретиться с ним взглядом.

Казалось, что Рутковский и Хинкс на мгновение задумались об этом, но они один за другим опустили головы.

"Не ожидал, что кто-то захочет", - сказал Хейс.

ЛаХьюн откашлялся. "Я не могу приказать вам троим подняться туда".

"Вам и не нужно", - сказала Шарки.

Она встала вместе с Катченом и Хейсом. Все трое всматривались в эти суровые, испуганные лица в комнате.

"Думаю, на этом все", - сказал Хейс. "Выходим через час. Если у кого-нибудь из вас к тому времени вырастет пара яиц, ждите нас у "Снежного Кота"".

Все трое ушли, и собрание распалось. Распалось тихо. Никто не сказал ни слова. Они побрели обратно в темные уголки своей жизни искать удобную кучу песка, в которую можно было бы сунуть голову.

37

Два или три раза по пути к палаточному лагерю Хейс задавался вопросом, что, черт возьми, задумал ЛаХьюн. Его внезапный разворот вызывал беспокойство. Тревожил. Не было никакого чувства удовлетворения; никак нет. Нет, слава богу, что вы теперь с нами, мистер ЛаХьюн, теперь все будет хорошо, да, эм[42]. Поскольку ЛаХьюн, по мнению Хейса, был человеком с определенными целями, Хейсу приходилось задаваться вопросом, как этот резкий разворот может послужить администратору и его хозяевам.

Там было что-то еще.

И, возможно, если бы он был более бодрым, не таким измученным и выжатым, он смог бы увидеть это. Но при сложившихся обстоятельствах ему было трудно думать, о чем-то другом, кроме бури, тьмы и невероятной опасности, в которой они все находились.

Им не удалось установить, кому принадлежало тело, на которое наехал Холм. На трупе не было никаких документов, а его физическое состояние было ужасающим. Как будто 150 фунтов кровавого мяса влили в парку и ветрозащитные штаны. Но они нашли ответ на один маленький вопрос. Им было интересно, как все случилось. Было трудно поверить, что их Джон Доу[43] проделал весь путь от лагеря Гейтса до Харькова пешком и в метель первого уровня. Но примерно в двух милях от станции они нашли снегоход Ski-Doo, брошенный на ледяной дороге. Их Джон Доу сбежал на санях, а Холм погнался за ним на "Спрайте".

А что бы произошло, задавался вопросом Хейс, если бы Холм догнал его на дороге? Что тогда?

Он продолжал представлять, как Холм возвращается и творит самые ужасные вещи, как только они бы приняли его. Потому что, конечно, они бы это сделали. Как болезнетворный микроб, он бы свободно циркулировал, а потом...

– Что мы будем делать, - спросил Катчен, - если мы никого не обнаружим в лагере? Или, что еще хуже, что, если они все мертвы или... одержимы, как Холм? Что тогда?

Мы сделаем все, что сочтем правильным, - сказала Шарки.

– Независимо от того, чем это может быть, - добавил Хейс.

И это в двух словах, не так ли? Независимо от того, чем это может быть. Потому что, честно говоря, он понятия не имел, во что они лезут, одна мысль об этом вызывала у него примерно такое же чувство опасения, как если бы он сунул руки в гнездо гремучих змей, спрятанное в пустынной расщелине. Его беспокоила не мысль о том, что его укусят, а сама идея яда. И тот яд, с которым он мог застрять в тех богохульных руинах, был таким, который мог стереть то, кем и чем он был, и породить что-то отвратительное и первобытное, имплантированное в его гены сто тысяч тысячелетий назад.

Ты не знаешь этого, правда не знаешь.

Нет, он знал.

Может быть оно, чем бы оно ни было, скрывалось в первобытных глубинах человеческой психики, но оно там было, да. Ждало. Ожидало своего часа. Призрак, воспоминание, ревенант (В фольклоре ревенант - это оживший труп, который, как полагают, воскрес из мертвых, чтобы преследовать живых. Слово revenant происходит от старофранцузского слова revenant, "возвращение" - примечание пер), скрывающийся в сыром, сочащимся водой склепе человеческого существования, словно чума, ожидающая, чтобы настигнуть и заразить. Проклятая гробница, ожидающая, чтобы ее осквернили, ожидающая, чтобы обрушить на мир жуткий ужас. Врожденная чума, гноившаяся в червивых кладбищенских глубинах подсознания, ожидающая пробуждения, активируемая нестройным пением инопланетных разумов.