— Быстро кончил, да? — смеётся мертвый человек. — Так переживал, что даже нюни распускал. Аня, кажется? Это был твой первый раз. Костя?

— Уходи! — рявкаю, будто бы его бедро исподтишка кусаю.

— Я знал, что это не конец, сынок. Помнишь, я говорил тебе, что твоя любовь к тебе придёт, ты обязательно с ней встретишься, а когда увидишь, то однозначно мимо не пройдёшь.

Не хочу с ним грубо, но это однозначно ложь! Сплошной обман! Возможно, солнечный удар или мигренозная галлюцинация. Я её увидел, хотел ведь отпустить и сразу же забыть, как «мимолетное видение», да только Ася, смешной, взлохмаченный Цыплёнок, мимо забитого мужлана не прошла.

— Она меня нашла.

— Это всё слова. Риторика, литературный стиль, логика, синтаксис и неукротимая пунктуация. Какая, по сюжету, разница, если ты с ней встретился, барбос?

— Не называй меня…

У него коричневые глаза. Охренеть! Как у меня и как у Тимки? Не может быть! Вернее… Я никогда не видел их, не видел их вживую — ужасный недостаток, глазной дефект он всегда скрывал и даже быстро отворачивался, если я вдруг заходил к нему, когда он был к такому не готов.

— Чего ты злишься, мальчик?

— Это бред? — зажмурившись, шепчу.

— Тебе лучше знать. Однако, если это важно, то я чувствую себя вполне живым, почти реальным.

— Отойди! — и отхожу, осуществляя широкий первый шаг.

«Костя, Костя…».

— Не мешай! — отмахиваюсь от того, что преднамеренно оставил за своей спиной.

— Ты счастлив, Красов? — теперь издалека хрипит отец.

— Да.

«Костенька! Ну же… Проснись! Любимый, открой глаза. Что с тобой?».

— Любишь?

— Да!

— Боишься потерять?

— Да.

— Живешь для них?

— Да! Да! Да!

— Открой глаза.

«Господи! Что произошло? На помощь!».

— Отвали!

— Проснись, жена тебя зовёт. Пора домой, барбос.

Раскачиваюсь из стороны в сторону, словно кто-то валиком работает, разглаживая подо мной песок.

— Костенька! — пищит на ухо нежный детский голос. — Пожалуйста… Ну… Ну…

— Эй! Цыпа? Ты чего? — приоткрыв один глаз, смотрю сквозь густой туман на всхлипывающую, меня почти похоронившую жену.

— Ты спишь на пляже. Ты…

— Прости, — ладонью оттолкнувшись от песка, приподнимаюсь, чтобы оглянуться. — Который час? Чёрт! Жена, а ты как тут оказалась?

— Я пошла за тобой. Искала-искала. Что с тобой? Весь в песке, мокрый, грязный. Что ты…

— Ася? — обхватив её затылок, подтягиваю ближе, пока не встречаюсь своим носом с заплаканной щекой. — Ты испугалась, что ли?

— У тебя голова болит? — хрипит и воет, изображая банши. — Нездоровится?

— Я тебя люблю, — буравлю лбом ей переносицу. — Тебя, тебя, тебя! Люб-лю…

«Ты просто для неё не тот, мой мальчик. Не смей кого-то обвинять, что не заладилось, что не срослось, не склеилось — распалось, разошлось. Отпусти и живи. Живи дальше, смейся, развлекайся, ищи, не останавливайся, чтобы дух перевести, знакомься, дружи, встречайся… Она ведь ждёт! Малышка, барбосёнок, ждёт. Я уверен в том, что будет на твоей широкой улице большое счастье. Мы посмеемся над этим, парень! Не прекращай попыток. Не скули и не дави на жалость. Будь сильным…».

«Я не слабак!» — тогда кричал ему в лицо, закрыв глаза.

«Ты не слабак! Нет, нет, нет… Но… Ты самый лучший, Красов» — понизив громкость, он то и дело переходил на заискивающий, жалкий тон. — «Ты будешь счастлив, парень. Я это знаю! Вижу! Веришь? Понимаешь?»…

— Какой ты холодный? — лёжа на боку, Ася сильно обнимает моё тело. — Прижмись ко мне.

— С удовольствием, — будто в опьянении нахожусь, лениво, с неохотой отвечаю. — А если осторожно потрахаемся? Цыплёнок? Дай поцелую шейку, — шурую носом за женским ушком, прикусывая мочку, в которой почему-то нет серёжки. — Я быстренько и очень бережно. Взрыхлю неглубоко. Согласна?

— Иди ко мне.

— Это значит «да»? — теснее прижимаюсь, упираясь пахом ей в живот. — Ты в пижаме, что ли? А ну-ка, всё снимай! И если я в тебя влюблён, то виноват…

— Синий лён! — заканчивает за меня. — Нет, ничего не будет. А это значит, что у тебя какой-то бред. Осторожно! — со звонким писком взвизгивает.

— Что случилось? — невысоко приподнимаюсь, чтобы посмотреть.

— Тимку задавим! — указывает взглядом на маленькую горку, которую мы с ней окаймляем.

Ребёнок дремлет между нами, разжёвывая в определенном ритме соску, и ни о чём таком, возможно, плотском, и не помышляет.