Шрифт:
Ира лежала может быть чуть-чуть по-другому. Но Зое голое белое тело девочки казалось по-вечному неподвижным и спокойным.
Надо было по-деловому подождать Эдика, мясника. А Володя, посвистывая, вспоминал свою недавнюю «любовь» с Ирочкой. Виновато он юлил вокруг Зои.
Вдруг выползла Софья Борисовна и чуть не грохнулась. Уложили ее в кресло, отпоили. Зоя, опять начавшая злиться на Володю, рассказала ей все. Особенно старуху огорчила ссора с Володей.
— Надо сохранить семью, сохранить очаг, — прохрипела она из кресла. — Ты не должна расставаться с мужем.
И погрозила ей пальцем.
…Ранним утром, когда взошло солнце, тело девочки еще разделывал мясник Эдик.
Рядом с мясником стояла початая бутылка водки. Но Эдик работал не хмельно, а сосредоточенно: отделял и клал жирные ляжки в одну сторону, груди — в другую, а плечи и пухлые руки — в третью.
Зоя, которая заставляла себя холодно смотреть на все это, не понимала его профессиональных тайн. К тому же она считала, что ей надо действовать по принципу наоборот: чтоб не мучили сны, чувства, и воспоминания, надо де все просмотреть наяву, нудно и спокойно, все приняв, и тогда в уме ничего не останется. Она курила и смотрела на девчонку, как на гуся.
Володя же тихонько заперся с Софьей Григорьевной в ее комнатушке: ведь они были полюбовниками… Старушка успела только опять прошамкать, что надо де сохранить семейный очаг, но тут же сладострастно-старчески завизжала, входя в за-бытие…
Ее вой не был, однако, слышен из-за стука топора: Эдик как раз заканчивал труп девочки.
Голова его как будто сузилась, и кепка (он ее не снимал) — от непонятных телодвижений — словно ползла вверх, к потолку со звездами.
На полу лежала голова Иры.
— Лицо ее не отдам! — вдруг истерически закричала Зоя. Эдик выпрямился (глаз не было) и указал на Зою окровавленным топором.
— Ты что, чокнулась?
— Я не чокнулась. Я всегда была в уме. Я просто смеюсь!
И Зоя, захохотав, обежала вокруг головы, чтоб посмотреть, где лицо. Вид лица пронзил ее до какого-то анти-экстаза, и она остановилась, точно наткнулась на падшего ангела: лицо превратилось в кровавое мясное блюдо, и только губы посреди этого мертвого месива сохранились почти такими же, как при жизни: они были раскрыты в сладострастной улыбке. Это была улыбка самой себе, себе, которая умеет так наслаждаться.
Эдик захохотал.
— Сумасшедший клиент пошел, — протрубил он. — Я, правда, по пьянке ее лицо чуть-чуть изувечил. Ну, ничего, не на бал отправляется. Ты только деньги выкладывай. Не время для шуток теперь.
В дверь высунулся Володя. Одежда его была в небрежности, и сам он — хмуро-помятый.
— Закругляйтесь, — пробормотал он.
Зоя пулей вылетела из комнаты.
Скоро все было прибрано, как на лужайке теней. Зоя — для страховки — подмыла в последний раз пол. Девочка давно уже была уложена…
— Не ласков мир-то был к Ирочке, — вдруг заплакала Зоя.
— Мать съели, сама — удавилась. А хотела-то от мира всего только сладости… Дите…
— Не дури, Зойка, — угрюмо поправил Володя. — На том свете восстановится. Не нашего это ума дело…
— Чудаки вы, — на прощанье сказал Эдик. — Тоже мне клиенты… Больно много задумываетесь…
ХI
Смерть Иры довела Люду до состояния шока. На следующий день она была не в себе, мучаясь от противоречий внутри. Сразу же она решила — всякие внешние действия (розыск трупа, милиция, земное возмездие) здесь бесполезны (хотя она и возненавидела Зою), ибо смерть необратима, а послесмертное возмездие страшнее земного.
Главное, что ее мучило сначала — это судьба Иры, новая судьба; после гибели. «Как она хотела жить, Боже, как она хотела жить, — непрерывно думала Люда, — я чувствовала это по каждому движению ее плоти, ее нежного, пухлого живота… И что с ней теперь — в полу-аду, во тьме полу-бреда?! Чем ей помочь, как спасти? Молитвой?! Поможет ли ей, такой, молитва?»
Но Люда пыталась молиться, бросалась от медитаций к медитациям… И потом с ужасом почувствовала, что она так мучается, потому что у нее возник страх за свое второе темное «я», ибо Ира, может быть, и была для нее персонификацией такого «второго я».
Но на другой день она почти отбросила эту мысль.
Но тем не менее судьба Иры и страх за нее продолжал болезненно тревожить Люду. Родилось упорное, почти неотразимое желание узнать, что реально произошло с душой Иры, что с ней в действительности теперь. Она продолжала также молиться за нее и посылать ей потоки искренней любви от себя, чтобы смягчить ее участь, но она чувствовала: надо точно знать, что с ней, в какой она ситуации, и тогда только можно помочь… по-настоящему… Ибо, что бы ни говорили мистики, в реальном состоянии души после смерти есть что-то не только глубоко-индивидуальное, но и абсолютно непредсказуемое…