Днем, конечно, Люда могла полностью контролировать себя, и собственный Свет сверху над головой (как у браминов — улыбалась она самой себе) умерял метания плоти и ночного «я», и она ужасалась Ириной извращенности и грубости.

— Она уже сложилась, она будет такой и взрослой, — думала Люда. — Что-то в ней есть такое глубокое и хорошее, но повернутое не в ту сторону и превратившееся в свою противоположность. — И она порой вздрагивала, глядя на Иру, от каких-то странных ассоциаций.

Утро встретило проснувшихся Люду и Галю вездесущим солнцем: его лучи уже вовсю согревали комнатку. Крик радости слышался с улицы. К тому же было воскресенье. Во дворе уже что-то происходило: толстый человек катался по траве, возле сарая, пытаясь уловить свое бытие.

Люда с Галей убежали сразу к озерку: искупаться по-раннему. И были, проходя мимо одного дома, поражены, как отдыхали, лежа на раскладушках в саду, две женщины. Отдыхали неподвижно, таинственно, уйдя в себя, и словно где-то внутри ужасаясь своему бытию. И в то же время объятые сознанием какого-то бесконечного и жуткого владения — владения своим бытием.

На озерке было нелюдно, по-деревенски тихо и тепло. Две девушки нежились на песке, замерев. Еще кто-то был в воде…

— Как бы не погибнуть, — мелькнуло вдруг в голове у Люды, — в воде-то этой…

Тут же подул легкий ветерок…

А возвращаясь после купания домой, они увидели во дворе Иру. Разнузданной походкой, веселая и довольная девочка ковыляла прямо к подругам. В руке ее был мяч: видно только что играла с девочками и ребятами в волейбол.

— Давайте поиграем, — сказала она.

— Играй с детьми, ишь ты, — промолвила Галя.

— Ну, я поиграю с ней немножко, — ответила Люда. — Отдохну чуть-чуть.

Это было как-то уютно и забавно — играть вдвоем во дворе в простой волейбол без сетки: ребенок тринадцати лет и взрослая женщина. Но Ирины глаза были недетские, и кроме того Люда чувствовала, что Иру мучает, влечет желание. Вернее, не мучает, а полностью совпадает с ее детской волей. Оттого и глаза у нее были такие устремленные.

Наконец, когда играть кончили, Ира тут же подошла к Люде.

— Какая ты толстенькая, Ира, — проговорила Люда, — вредно там<к> много есть.

— Почему ты не со мной? — прямо спросила Ира.

— Ты опять за свое?

— Почему ты не хочешь со мной быть?

— Ты понимаешь, что говоришь?!

— Эх, скорей бы мне стать взрослой и жить по-своему. Никак не дождусь.

Человек, который катался по земле, пытаясь уловить свое бытие, теперь уже сидел на траве и с умилением глядел в одну точку. В то же время было такое впечатление, что он потерял что-то, и вид его был взъерошенный и лихой.

— Ира, скажи, почему ты оплевала крест?

— Я тебя заметила давно, — спокойно ответила Ира, не обращая внимания на ее слова. — Какое у тебя нежное тело, не у всех такое бывает. Почему так? Отчего у тебя такое?

— Что ты мелешь? У всех женщин такое.

— Нет, у тебя особенное, — сурово сказала Ира и вдруг погрозила ей пальцем.

— Ира, покажи-ка мне свои ладошки, обе.

Ира пристально, как-то не по-детски, взглянула на нее.

— Гадать? Не хочу.

— Почему?

Ира замолчала. И вдруг спокойно, неуклюже повернулась к Люде.

— Если будешь со мной, то…

— Ирка, молчи, молчи, дура… плохи твои дела, хочешь я тебе помогу, съезжу с тобой… Ведь что творилось ночью у вас!

Ирины глаза вдруг расширились от страха. Она неожиданно вспотела.

А вдали, в закутках уже тихо кувыркался Мефодий. Наступило долгое молчание. Вскоре страх у Иры исчез. Она присела на скамейку, рядом с Людой, и замерла. Вся ее поза теперь выражала бесконечное внутреннее сладострастие. И даже тело чуть колебалось в такт этому сладострастию. Но взгляд был суров, не нежен.

— Смотри, девочка! — вдруг повинуясь какому-то голосу воскликнула Люда и встала со скамейки.

Мяч покатился по траве, тронутый ее ногой. Люде стало страшно. А Ира уже смотрела куда-то вдаль, в сторону.

Люда тихонько ушла.

На другой день она решила покинуть свой дворик и съездить в Москву, в центр, к «своим». Люда сначала поехала на трясущемся трамвайчике; проезжая мимо кладбища, она заметила спешившую Анастасию Петровну, всю в черном, словно та была монашка теней.

«Свои» были разбросаны по всей широкой матушке-Москве, а ведь раньше все сосредотачивалось в центре. Там и сейчас оставались многие…