Смутно помнилось, что я их куда-то прятал. Вопрос – куда? После некоторых логических умозаключений я выбрал «Дон Кихота». Ни разу не помню, чтобы кроме меня этой книгой еще кто-нибудь интересовался. Так и есть: вот он, трешничек. Я полюбовался давно забытой зелененькой купюрой, с умилением прочитал первую из множества надписей – «три карбованцi» – и отправился чревоугодничать.

Более-менее приноровившись к ходьбе, понял, что передвигаться могу и на расстояния побольше. Бок побаливал, но жить не мешал.

Только я выбрался из дворов на тротуар, как сердце мое пропустило удар, а потом еще один: по противоположной стороне улицы шел мой будущий закадычный друг – Толян Громов. Это он в свое время потянет меня в ОБХСС, куда сам перейдет чуть ранее. Это он, имея шило в известном месте, умчится куда-то на Север за должностью начальника уголовного розыска. Это он, вернувшись через пару лет, потому что «с лопарями каши не сваришь», будет рассказывать о своей секретной командировке в Таджикистан для борьбы с наркодельцами, а ему никто не будет верить. Это он без отрыва от службы в милиции станет почти фермером и на вопрос, как обстановка, будет отвечать: да вот, овца объягнилась, а я на дежурстве. Это он скоротечно уйдет из жизни неоправданно рано. И окажется, что в Таджикистане он все-таки был, но это уже будет неважно. А я ничего этого и знать не буду, потому что после крепкой дружбы пути наши к тому времени разойдутся.

А пока мы были просто сослуживцы, и не более. И участок мой был далековато от зоны инспектора уголовного розыска Громова. Поэтому Толя почти безразлично махнул мне рукой издали и продолжил свой путь. Я тоже махнул ему, а в голове беспорядочно крутились мысли, что так и до кондрашки недалеко, что сколько еще таких встреч будет и что мне со всем этим делать.

В столовой было прохладно и почти пусто: обеденный перерыв у людей давно закончился. С его завершением улетучились и все аппетитные запахи – да и были ли они? Под парочкой столов сиротливо стояли сосуды из-под того, что «приносить с собой и распивать строго воспрещается». Некоторые столы еще терпеливо дожидались, чтобы их протерли. Честно говоря, не айс, как говорили приверженцы пока еще не известной советскому народу жвачки «Стиморол».

Я взял щи, котлетку с пюре (собственно, выбора уже не осталось), два кусочка хлеба и чай и уложился в полтинник с небольшим (не рублей – копеек). Прислушался к своим ощущениям – обычная еда, только бы погорячее. А вот чай подкачал. Сода, которую, как мне было известно из дальнейшей жизни, столовские работницы нещадно валили в этот напиток «для цвета», создавала иллюзию крепкой заварки, но напрочь убивала все чайные ароматы.

Я обедал и вспоминал недавно увиденного Толика. В ОБХСС его сразу невзлюбили товарищи по оружию, записав в выскочки. А что Толя делал? Вот так же приходил в столовку, заказывал второе, а после того как на кассе ему пробивали чек, доставал «корочки» – контрольная закупка! Всем стоять и бояться! После перевешивания котлетка оказывалась чуть легче, чем указывалось в калькуляции, а пюрешки чуть меньше, ибо в какой же точке общепита может быть иначе? Набиралось копеек на пять недовложений. Оставалось приложить несколько бумаг и вынести постановление об отказе в возбуждении уголовного дела (мы же не звери какие, не в тюрьму человека, а только на товарищеский суд). И вот – для учета полновесная «палка». И таких «палок» Толян мог нарубить за день с десяток, если не ленился. Понятно, что по количественным показателям он быстро вышел в лидеры. Начальству такая прыть нового работника нравилась, в отличие от ближайших коллег.

В это время в моей голове кто-то сварливый загундел: «Вот, за пять копеек так сразу в тюрьму, а как миллионами воровать, так ничего!» Я не стал ввязываться в полемику с внутренним голосом, но почему-то вспомнилось, что у директора треста столовых и ресторанов города была огромная библиотека самых дефицитных книг, которых на прилавках книжных магазинов никогда не найти и которых не читал ни он, ни его сын. Скажете, что не видите связи с ранее изложенным? Так я вам отвечу: вы счастливый человек!

До конца рабочего дня оставалось еще пара часов, и я решил заглянуть в отделение. Слона надо есть по кусочкам, как утверждали сладкоголосые менеджеры двадцать первого века, туманно намекая, что большую проблему надо решать пошагово. Не знаю, большой ли проблемой окажется мой выход на службу после амбулаторного лечения, но предварительно осмотреться не мешало.

Обшарпанные стены, два ряда сколоченных между собой стульев, частично обезноженных, десяток дверей в кабинеты вдоль темноватого коридора и тесная дежурка с единственной камерой – вот и вся матчасть отделения милиции для успешной борьбы с преступностью. И, конечно, запах. Этот ни с чем не сравнимый запах казенщины, микс из ароматов табака, флюидов из камеры, затхлости, к которому со временем привыкаешь и перестаешь замечать и который после большого перерыва снова бьет по твоему обонянию насмерть.

Мой приход не вызвал никакого фурора. Не у кого было вызывать. Только дежурный Воронин (почти однофамилец), изображавший голову профессора Доуэля за высокой стойкой, приветственно махнул мне рукой.

– Привет! Что, уже залатали?

– Залатали, но пока еще на больничном.

– А с чем пожаловал? Не заявление ли писать?

Надо сказать, что любой дежурный как огня боится новых заявлений (специфика должности), поэтому я не стал огорчать хорошего человека, сказав, что заглянул по пути просто так. Воронин сразу потерял ко мне интерес и, успокоенный, откинулся на своем стуле, отчего и вовсе перестал быть виден из-за стойки.

Я решил заглянуть в кабинет участковых. В мою задачу входило провести предварительную рекогносцировку, проще говоря – осмотреться и вспомнить разные мелочи, чтобы при выходе с больничного не выглядеть дураком. Вот где, например, лежат бланки? А где ячейка на мой участок? Где мои подучетники, в смысле дела на них?

Дверь оказалась запертой – вообще замечательно! Так, а где ключ? Логика подсказывала – у дежурного, о чем я его и спросил.

– Долго под наркозом был? – не в строчку отреагировал Воронин и, видя мою удивленную физиономию, добавил: – Память отшибло?