– Повтори все это еще разок, сделай милость. Ты молодец, что пришла. У меня тут конфеты есть, чаю хочешь?

Предлагая угощение, он чувствовал себя почти негодяем. «Угощаю ее будто за то, что стучит на мать. Кстати, слова „мама“ Танечка так ни разу и не сказала. И что мне с ней теперь делать?»

Камилла устала мерить холл вдоль и поперек. Она снова подошла к вахтеру и потребовала соединить ее с Самохиным.

– Я же по важному делу!

– Все по важному. – Тот поднял на нее остекленевшие, как сама будка, глаза. – Сядьте и подождите. Он сейчас занят.

– А у него, часом, не та девочка сидит? Не Таня Владыкина?

– Сядьте и…

Она развернулась и решительно пошла к выходу. Женщина шла и ругала себя за трусость. «Испугалась, побежала сюда, думала кого-то обмануть! Вот, дескать, не прячусь, сама явилась! Я – его любовница, я была с ним в тот день, я его бросила, довела до крайности! Тьфу! Чего я боюсь, в самом деле? Я не убивала, никто этого не докажет!»

Она стыдила себя, но в глубине души сознавала, что ей вовсе не важно доказать кому-то свою невиновность. Куда важнее было доказать это себе самой.

К вечеру Самохин начал приходить в отчаяние – ему никак не удавалось избавиться от девочки. Та упорно сидела в коридоре и каждый раз, когда он выглядывал из кабинета, порывисто вставала и с надеждой на него смотрела.

– Чего ты ждешь? – удивился Самохин, увидев ее в коридоре вскоре после разговора. – Я думал, ты давно ушла!

– Вы разве ее не арестуете? – с пугающей откровенностью спросила та.

– Ты про маму?! Деточка, езжай домой. – Самохин встревожился всерьез. – Никто никого не арестует, во всяком случае сегодня.

– Но она же виновата!

– Ты не понимаешь, что говоришь! Это еще нужно доказать!

Она отвернулась и уставилась в окно, на ресницах заблестели накипевшие слезы. Самохин беспомощно стоял перед ней, не зная, что сказать, как поступить. Эта девочка вызывала у него страх и жалость одновременно.

– Ну что у вас случилось? – спросил он. – Поссорились, что ли? Серьезно? Таня шмыгнула носом:

– Вы меня принимаете за ребенка! Мы не ссорились! Не больше, чем обычно, во всяком случае. Но я считаю, что все равно должна была рассказать всю правду.

– Ты это уже сделала. А теперь езжай домой. Хочешь, тебя отвезут?

Про себя следователь заметил, что отвезти девочку просто необходимо. Передвигаться в таком виде по Москве опасно, даже при наличии паспорта. «Паспорта выдают четырнадцатилетним, а взрослых мозгов в придачу не полагается!»

Однако, как он ее ни уламывал, девочка даже с места не сдвинулась. Хуже всего было то, что вскоре к нему в кабинет начали наведываться озадаченные коллеги.

– Ты что это, Костик, девчонку в коридоре держишь?

– Свидетельница, – бурчал он.

– Так ты ее допроси и отпусти. Почему она так одета? Сбежала из дома?

В результате Таню кто-то угостил бутербродом, потом, выйдя из кабинета, Самохин увидел в ее руках яблоко. Девочка его не ела, а играла – подкидывала, хлопала в ладоши и ловила яблоко в сложенные горсти. «Ребенок, – думал он, – а внутри черт сидит. Ну не иначе как в мамашу пошла!»

К концу рабочего дня к нему принесли запрошенные данные из дела о самоубийстве Владыкина. Проверили отпечатки пальцев в квартире – все, какие удалось удовлетворительно снять и расшифровать. Большинство «пальцев» принадлежало самому покойному, остальные – вероятно, его «эффектной» даме. Были и другие, малочисленные и неопознанные, но они могли остаться от предыдущих жильцов, так как квартира явно не подвергалась частой и тщательной уборке.

Особенно внимательно обследовали подоконник и раму кухонного окна, откуда был совершен прыжок. Среди отпечатков в основном фигурировали те же – Владыкин и его предполагаемая дама. Однако нашлись еще одни – четкие, совсем свежие. И они принадлежали не кому иному, как Ирине Владыкиной. Ее отпечатки были сняты еще тогда, когда начиналось следствие по делу об ограблении. Самохин послал их коллеге, ведущему дело о самоубийстве, и попросил проверить. И вот – получил результат.

Как раз в этот момент ему позвонил коллега:

– Ну, ты доволен? Она только что убралась от меня вместе со своим адвокатом. Интересная женщина, а ты говорил – рожа!

– Она разная бывает, – пробормотал Самохин. – Слушай, надо ее хорошенько растрясти насчет времени, когда она ушла от своего бывшего супруга. Тебе она что говорила?

– Что ушла в два тридцать.

– А ее дочка заявляет, что мама вернулась после пяти. Спрашивается, где она шаталась после такого задушевного разговора?

Коллега заявил, что его больше интересует другое – кто послал телеграмму с адресом?