Многие из двадцати пяти заповедей «евангелия» — отделение церкви от государства, решительное сокращение аппарата чиновников, особенно высокопоставленных, и т. д. — близки идеям Парижской коммуны, потопленной в крови всего лишь за несколько лет до Герцеговинского восстания. Не удивительно, что к восстанию примкнули русские нигилисты. Они шли в бой, распевая революционные песни, и австрийские «конституционные» власти видели в них опаснейших «коммунистов» и «социалистов». Участвовали в восстании и гарибальдийцы, которые, проходя в красных рубахах по улицам Котора или Дубровника, провозглашали: «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует коммуна!»

Атмосфера восстания — надежды на близкое освобождение, приход в город итальянских и русских добровольцев, организация по всей Далмации комитетов помощи повстанцам, оборудование в школе моряков склада оружия и т. д. — захватывает и Матавуля; он вступает в один из отрядов и участвует в Невесинском восстании. «Милый брат! — писал он перед отъездом в Герцеговину своему другу. — Когда ты получишь это письмо, я уже буду сражаться под Требинем. Иду, брат, бороться за мою любимую идею, за свободу Сербии». Однако очень скоро, столкнувшись с неразберихой и разбродом среди руководителей восстания, увидев, какое участие в нем принимает Австро-Венгрия, рассчитывавшая использовать движение в своих экспансионистских целях, Матавуль охладевает к восстанию. И действительно, на Берлинском конгрессе (1878 г.) с помощью европейской дипломатии Австро-Венгрии удалось добиться пересмотра Сан-Стефанского (1878 г.) договора между Россией и Турцией и получить право на аннексию Боснии и Герцеговины. Таким образом, турецкий гнет лишь сменился австро-венгерским. Через двадцать лет писатель создает одну из лучших своих новелл, «Слепую силу», в которой расскажет о трагическом прозрении многих патриотов.

Семь лет (с конца 1874 до конца 1881 г.) — бурные годы народных движений, дипломатических акций, войн — Матавуль принимает активное участие в решающих для судьбы его народа событиях. Одновременно Матавуль продолжает серьезно заниматься литературой. Он упорно овладевает сербским литературным языком, свободным от провинциализмов и варваризмов, которыми был особенно засорен язык далматинского Приморья.

Эти годы он впоследствии охарактеризует как «лучшую пору своей юности, проведенную в чудеснейшем краю сербской земли… в условиях и обстоятельствах, лучше которых нельзя себе представить для юноши, склонного к сочинительству» [3] . Сюжеты таких его произведений, как уже упоминавшаяся «Слепая сила», «Островитянка», «Новый Свет в старом Розопеке» и других, почерпнуты им «из того времени и той среды».

В конце 1881 года, в канун второго Бокельского антиавстрийского восстания, Матавуль вынужден бежать в Черногорию. Матавуль не только разделял общее увлечение далматинцев героической Черногорией, но и сражался в их рядах против турок в 1877 году. В Цетине он провел в общей сложности около десяти лет, будучи преподавателем гимназии, наставником престолонаследника Данилы, главным инспектором начальных школ и редактором газеты «Глас црногорца». Здесь Матавуль тесно сошелся с русскими интеллигентами, и в первую очередь с известным русским историком и этнографом П. А. Ровинским (1831—1903); под его руководством он принялся за изучение русского языка и русских писателей, произведения которых хранились в библиотеке знаменитого правителя Черногории поэта Петра Негоша. В своих «Записках писателя», книге увлекательной и мудрой, Матавуль так пишет о русской литературе:

Находясь в Цетине, Матавуль выпустил свои первые сборники новелл — «Из Черногории и Приморья» (I, 1888; II, 1889), куда вошли «Святая месть» и «Островитянка», публикуемые в настоящем издании. Кроме того, в это время его рассказы начали часто появляться на страницах черногорских и сербских журналов и газет.

Черногорию, ставшую его второй родиной, Матавуль покидает уже известным писателем и переезжает в Белград. Он зарабатывает на жизнь, служа в гимназии, затем в пресс-бюро министерства иностранных дел. Два раза его выгоняют со службы по подозрению в антидинастической деятельности. И только в конце жизни, поправив свои материальные дела после женитьбы, он смог наконец целиком отдаться литературному творчеству. Но это случилось за семь лет до смерти.

Симо Матавуль был одним из самых образованных сербских писателей своего времени. Непревзойденный, наряду со Стеваном Сремацем, знаток сербского языка, всех его наречий и диалектов, он владел итальянским, французским, английским и русским. Поэт, драматург, прозаик, фельетонист, очеркист, литературный критик, он выступал и как переводчик. Ему принадлежат переводы «Холодного дома» Чарльза Диккенса, ряда произведений Золя, Мопассана, Мольера и других писателей.

В югославском литературоведении распространено мнение, что на писателя более всего влияли французские новеллисты. Матавуль — глубоко оригинальный художник, но если уж говорить о наиболее плодотворном влиянии на него, то в первую очередь следует назвать Гоголя, без художественных открытий которого многое было бы невозможно в творчестве и Матавуля, и его старшего современника Сремаца. Об этом свидетельствуют и его собственные высказывания. Именно русская критическая мысль, произведения русских писателей вдохновили Матавуля на такое определение общественной миссии художника слова: