– Анжела, - награди меня собой, - юмор и оригинальность приветствуются, давай, тянемся как можно выше, долой плохое настроение...

– Да, Карл, мы такие разные, но все-таки мы вместе.

– Ты очень не по-своему говоришь со мной, я тебя не узнаю, где ты одеваешься?.. а кто тебя одевает... Одевайся у меня, солнышко.

Солнышко подумало и ответило.

– Стоило ли мне светить для тебя?

* * *

С пианистом так весело. Анастасия тоже любила его как отдушину. Изобрели форму спасения души. Спаси ночную красочность в точечной живописи. Лишь маленький островок в океане............. Иду, и как будто дождь, и вовсе не вижу эстакады, обвивающие мой млечный путь, огни разбивают кромки зрачков, белый - слева, красный - справа, посреди - капли Юпитера. Я звезда внутри всего яркого. Только жандармов нам не хватало. Испортили картинку.

Коммивояжер.

Шоу продолжается, думали все, что он что-то предложит им, как только он появится на танцполе. Оказалось, что он путешественник. И приехал он из Коми. Там ему уже негде было путешествовать, и его вояж продолжался. Можно проигнорировать эти замечания, но не забывайте, у него неожиданный аромат.

* * *

Вид из окна у них был такой замечательный: на Нику, церковь, на смесь высокого градостроительства и уходящей зелени в разгар осени. И из мусорных баков, слегка портивших впечатление, торчали руки, мелочь, извлекаемая из логова самодовольства. И город покрывался язвами, и постоянно пытался лечить себя от странных болезней, обращаясь к самым дорогим врачам, как привилегированная проститутка, а дети у нее ели мороженое и йогурты, но никто их не приглашал на съемки модных музыкальных передач. От этого они глотали слюну, чужую... Опять она идет, любуется своими отражениями, я просто приглашаю ее, улыбаюсь ей открыто, и ей не нужен смех в дверном проеме, она освобождается даже от сутолоки на переходах в метро, она всего лишь идет, опять, входит в состояние радостного путешествия с розовыми лицами малышей по точкам раскрепощения. Обниму-ка я ее...

У Карла была вечеринка. Все танцевали под диско. Даже его любимые киски. Новый вкус. Фантастическая экзотика.

"Слегка надави пальцами на мой лобок", - ждала она, Карл медлил, а она вибрировала из стороны в сторону... Анастасия хотела лишь пальцы его на своем теле вместо калорий.

"Живи с улыбкой", - ему хотелось играть эту роль мага, решающего проблемы, вдохновителя, побуждающего жить. А пальцы уже опускались все ниже по ее телу к сфере ее нетерпения. А молодость такая светлая. Целуются, несут отпечатки горячих губ.

Карл вернулся к себе в офис, на полу лежала Анжела. Он подумал, что она стоит у подножия Поклонной горы. У нее начинался кошмар, Карлу ничего не стоило улыбнуться ей в последний раз. У нее мысли скомканы, она распята на скрипке, у нее дрожит голос, отрекшийся от телодвижений. Сомкнет ли город веки, поймут ли Анжелу сограждане??

– Девочка, которая сидела со своей, скорее всего бабушкой, знала отлично классическую музыку, - сообщила Анжела, - а я даже не заметила, как оркестр прощался с залом.

– Ты любишь свои мечты, - не уставал повторять Карл, и часто он после этой фразы делал затяжной глоток пива или затягивался сигарой. Анжела дышала чужбиной. Чужбине чертовски надоели ее ноздри, а Карл плевал в них иногда. И если Карл плевал ей в ноздри, та беспрекословно раздвигала ноги, с мыслью о чужбине.

Вновь кафе, готическая непосредственность отражается в глазах моей случайной незнакомки. Солярис и Cocteau Twins свои образы скрестили в ее мечтательном поведении. Несмотря на то, что международная обстановка ухудшалась, девушка в кафе плакала от другого, от неподдельности своей, от того, о чем говорить можно шепотом, и молчать трепетно. И подделывали ее, и размеры ее многих устраивали. А как хорошо было в Литве, когда она спала в деревенской постели с запахом ягод и вкусом меда из магнолии. Она ехала в Клайпеду, к своему дедушке, к Альваро Альто.

– Послушай, дедушка, я сталкиваюсь с непониманием, на каждом шагу, всюду, везде, с жестокостью, с НЕОНдертальцами, дедушка, меня пытаются поймать, связать и сдать на живодерню. Белые руки мои, дедушка, державшие жаворонка, который разучился петь мои любимые песни, строки моих лесных стихов с радужными метафорами истекают багровой кровью, и я бы хотела петь песню жаворонка кровавым голосом и окропить капельками крови листья в лесу, и отдать сгустки крови сборщику налогов в торговых центрах, вырвать вены из рук своих, из белых, соединить со спутниковыми сетями, и захлебнуться в информации, но пусть там будет толика моей крови.

Дедушка слушал ее в кресле своих прадедов, наполняя глаза свои осенним садом, стынущим за окном. Будто дед остывал вместе с ним, предчувствовал нечто необратимое, не событие, и не действие, бездейственность. И будет так. И он молчал помнящим все молчанием. Сильвия была его кровью, а стройной она была всегда, и нравилась она мужчинам, ей посвящали стихи. Но глубокое озеро рядом с садом привлекало ее больше, чем какой-нибудь воздыхатель.

Только, когда я сплю, ты можешь присутствовать в старом Мерседесе. Именно там ты видишься мне невредимым и смеющимся над глупостью чиновников человеком, да, обычным человеком. Ты просто убиваешь сто историй одним своим безупречным выражением, соединяющим мудрость, не поддающуюся времени, с простотой каждодневного желания мыть руки и есть фрукты. На струнных инструментах особенно откровенно играли кельты, когда ты открывал свои тайны, которые оказались незыблемо человечными, а мысли ты прятал в губах младенцев, ищущих горячие соски. Никто тебя не мог растрогать. Но ты был самым трогательным человеком. Не знаю, что на меня нашло, не покидай меня.

Можно влюбиться в убийцу. Не успеть, и позволить уйти, сбежать от свидетелей, в неведении оставить родителей единственных детей. Не взрывай голову, глупец, нет, ведь ты не можешь вот так, если ты чувствуешь боль хотя бы от того, что ты одна, что ты прощен, но о тебе помнят, что уже нет слов в виде слез, и рюмки наполнены песком, а там - туманы, отчаянные.

The Corrs успокоят тебя. Малыш... Или выпей лекарство. А может быть, круиз по островам Тихого Океана. Но не примитивно ли это предложение, подойдет ли оно тебе, ты все равно в снегах Килиманджаро.