— Спасибо. Я и сам стараюсь, — слукавил Саша.

Директор улыбнулся.

— Стараешься? Ну-ну… Змий-то, он мужчина навязчивый. Да Бог с ним. Ты что ко мне? Если о перестройке писать задумал, я, брат, тебе не помощник. На болезни не жалуюсь, но морально устарел. Факт. Ухожу я, Саша.

Пашков удивился.

— Да что это они? Вечно у нас перегибы.

— А никаких, брат, перегибов. Сам резолюцию положил — освободить по собственному желанию в связи с моральным устарением и по случаю достижения пенсионного возраста.

— Не ожидал.

— Хм… Я и сам не ожидал. А вот присмотрелся к себе в свете новых задач и увидел то, чего раньше в суете не замечал… Некогда было. Крутился. Ты знаешь, сколько Госплан показателей спускал нашему брату?

— Нет.

— Тысяч пятьдесят. Это по стране, конечно. Но и на долю моего гиганта индустрии хватало, чтобы, с одной стороны, мотаться, а с другой — жить спокойно. Понимаешь?

— Не совсем.

— И немудрено. Тут целый университет пройти требуется. Чему я обучился? Крутился как белка в колесе. Изо всех сил. А колесо-то все на месте. Но меня это не касается. Мне сказано — крутись, и все дела. Вынь план и положь. Желательно на процент-два с перевыполнением. Зато больше думать ни о чем не надо. Ты через мой двор заводской ходил? Сколько там метизов, и кучами, и штабелями, видел? Конечно, я заинтересованный, чтобы их вывезти, двор освободить. И только. А вот куда их повезут, нужны они кому или нет, это меня уже мало трогает. Так-то вот, дорогой. Мое дело их сделать и от поставщиков для этого все необходимое выбить и получить. Давай, и точка, план горит. И их-то дела меня тоже не больно волнуют. Привыкли мы, Саша, жить по приказу — делай, что тебе сказано. Приказ начальника — закон для подчиненного. По-боевому, по-фронтовому. На фронте приказано взять высоту, вот и берешь, не считаясь с потерями, хотя и не знаешь всего замысла командования. Но там другое знаешь — взял высоту, она твоя, а у противника одной высотой меньше стало; значит, мы вперед идем, а он отходит. А в моих атаках я и предположить не могу, сдвинулись мы с места, если я сто два процента дал, или на месте топчемся, зря металл извели. Может, и не на прогресс я работаю, а на металлолом? Вот как… — Моргунов развел руками.

Александр Дмитриевич возразил:

— Ну, тупики наши сегодня очевидны. Но теперь…

— Погоди! — остановил Моргунов. — Я тоже газеты читаю и в совещаниях участвую, где умные люди вчера одно нам говорили, а сегодня совсем наоборот. Только чувствую, что я лично наоборот не смогу.

— Да ведь это наоборот — не назад.

— Понимаю, понимаю. Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Им там, на мостике, поворачиваться легко. Потому что их дело — распорядиться. И пошла команда вниз, с палубы на палубу, а на каждой люди, никем пока не обученные, а в трюме вообще черт-те что творится, сплошь балласт. Вот и выходит: одно дело — скомандовать «право руля», а другое — чтобы каждая шестеренка сработала.

— Неужели вы в себе не уверены? Вас ведь хвалят постоянно.

— Хвалят! За то, что я научился безотказно работать по-старому. Ну что, Саша, если откровенно, мой завод представляет? По технике — преданье старины глубокой. У нас еще немецкие трофейные станки работают. И, между прочим, тянут. Благо, продукция элементарная. Что от нас требовалось, мы и без компьютеров на-гора выдаем. А программное управление знаешь какое? Подхожу к токарю и говорю: «Не подведи, Михеич, конец квартала!» Вот такая программа. И Михеич не подводит. Есть у меня несколько совестливых людей. Понимают. Ну, рвачи есть. Им говоришь: «Нужно!» А он: «Гроши на бочку!» Приходится маневрировать. Понятно, алкаши есть. «Ну, сукины дети, на календарь смотрите? Спуску не будет». — «Даты что, Михал Васильич! Ты нам отец родной. Мы тебе уважаем…» А уважают за то, за что и не требуется уважать, потому что на прогулы сквозь пальцы смотрю, бутылку в цеху не замечаю. Знаю: когда потребую, напрягутся. Других-то где возьмешь? Ну, женщины. Тем послабления нужны. Когда с работы отпустить, когда с садиком помочь. Короче, весь свой контингент я не хуже американского психоаналитика знаю. Вот и пашу, то есть кручусь до поры, потому что сейчас совершенно неизвестно, нужна ли моя продукция, заказчики-то на хозрасчет перестраиваются. А мы? Может, нам лучше вообще закрыться и не мозолить глаза туристам в центре города, не дымить под домами, которые уже выше нашей трубы поднялись? А может, и нет… Вот в Японии, говорят, мощные фирмы успешно с кустарями сотрудничают, слыхал такое?

— Читал.

— Видишь, выходит, не одни флагманы прогрессом ворочают.

— Переходите и вы на японский метод.

— Да какой с меня японец! Ты читал, как в мандариновый колхоз японец приезжал? Спросил первым делом, сколько листьев на дереве на один мандарин приходится. Все и обалдели. Кто у нас листья считать будет? Мы-то и самих мандаринов сосчитать толком не можем, нам гноить их легче. Потому нам и нужен Госплан и министр командир со своими подгонялами, а на месте еще такой пушенный человек, как я, главноуговаривающий — не подведи, ребята… Нет, брат, думаю я правильно, пора демобилизоваться.

— А я так не думаю. У нас сплошь и рядом — хороший уйдет, плохой останется.

— Тоже верно. Но теперь и эти понятия: хороший — плохой скорректировать придется. Вот я сказал тебе — рвачи. Для меня тот, кто хорошо работает, а денег лишних не просит, человек хороший, а если он готов работать, скажем, на двести рублей больше, а с меня за это сотню требует, я на него уже с холодком смотрю; значит, он о своем кармане больше общего блага печется. Так меня выучили, так воспитали, что общее благо бескорыстным должно быть, так я и старался всю жизнь, хотя давно понять не могу, представить, что же это за общее благо, если я женщине в цеху плачу меньше, чем сапоги, которые надеть не стыдно, стоят. Вместо общего блага у меня, Саша, в крови один план пульсирует, а мысли гоню. Любые мысли гоню, указаний жду и разъяснений. Так, может, лучше в парке газеты почитывать, а новое дело своей инерцией не тормозить?

Моргунов промолчал.

— Вот так я о собственной перестройке размышляю. А у тебя, значит, с ней все ясно? Свою-то ты позицию определил?

— Нет, к сожалению.

— Не веришь?

— Ну, если не верить — как жить? Пока больше читаю. Пытаюсь разобраться.

— «Мужики и бабы» роман прочитал? Как труженика на селе извели?

— Прочитал.

— Отцу бы моему почитать… Да уж поздно. Многое у нас поздно делается. Не от японцев мы, Саша, отстаем, от себя, от своих людей лучших, от мыслей, от ума своего, от труда своего… Эх, елки-моталки!

— Отец ваш тоже пострадал?

Михаил Васильевич поколебался.

— Про отца, Саня, я долго не знал ничего… — «Саня» вместо «Саша» прозвучало мягко, доверительно. — Мать мне говорила, бросил он нас. И плачет, конечно. Ну, я понимал это, как положено, — бросил, ей и обидно. Утешал глупо: «Чего убиваешься! Не стоит он твоих слез». А она еще больше плачет. А потом, когда уже не было его на свете, рассказала правду. Они в селе жили, когда я родился. Ну, отец зажиточным считался. Очень уж трудяга большой. Ведь он, да и другие, никого не эксплуатировал. Да и как? Наемный труд запрещен был, земли тоже нигде не прикупишь, государственная, значит, трудом только. За то и революцию защищал, чтобы землю получить и трудиться. Ну а потом, сам знаешь, что началось. Труженик в кулаки попал. А тут еще на отца кое-кто из властей зуб имел, потому что не поднимал руку, как мартышка, за всякую дурость. Короче, решил он так. Развод нам дать, чтоб уехали. Другого пути не нашел. Говорил матери… Да что я рассказываю… Хочешь, я тебе бумагу покажу? У нас же к бумаге всегда веры больше.