— Сделай, Дуся, сахарку пять килограммчиков.

— Самогонку небось гонишь? — спросила Дуся неодобрительно.

— Ты что! Баба моя канпоты закатывает.

— Знаю я ваши канпоты! — буркнула Дуся, орудуя совком и гирями.

Саша поглядывал на весы, дожидаясь своей очереди.

— Держи! Канпот!

Мужичок с крестьянской дотошностью перебирал рубли и гривенники с медью, оставшиеся от «разбитой» десятки.

— Ты вроде ошиблась, Дусь…

— Чиво?

— Да ты ж за шесть взяла.

— А тебе сколько надо?

— Я пять просил.

— Бери! Килограмм не заважит.

— Дусь! Ты ж пять мне свесила.

— Еще чего! Протри глаза. С утра залил небось!

Мужичок и в самом деле потянулся пальцами к глазу, а Александр Дмитриевич, только что хорошо видевший, что взвешено было не шесть, а именно пять килограммов и желая сократить грозившие затянуться пререкания, решил вмешаться.

— Простите, вы в самом деле ошиблись.

У Дуси дыхание перехватило.

— Этот еще чего выступает?

— Не злитесь. Перевесьте и увидите сами.

— Буду я каждой пьяни перевешивать! У меня очередь ждет.

— Дуся! Народу-то немного, а ты, ей-богу, пять свешала, а у меня вот сдача с десятки. Сама посмотри! За шесть…

— Свешай ему, Дуся, свешай! А то его баба вместе с банками простерилизует! — хохотнул кто-то сзади.

Дуся прошлась недобрым взглядом по очереди.

— Вам лишь бы за алкаша вступиться. Ложи свою наволоку! Смотрите, ироды!

Сахар снова оказался на весах, и те снова показали пять.

— Я же говорил! — обрадовался Саша. — Я сразу заметил.

— Заметил! Постояли бы вы тут с мое! Заморочили голову, пьяницы проклятые… Забирай свою мелочь и вали, не держи людей!

Довольный мужичок сгреб с весов возвращенные монеты и торопливо слинял из магазина, а Дуся в упор уставилась на Пашкова.

— Вам чего?

— Мне кило. Сахару.

Продавщица насыпала сахар в кулек и подчеркнуто дождалась, пока не определился точный вес, глядя тем временем на Сашу не злобно, но внимательно, будто желая запомнить его на всю оставшуюся жизнь.

— Спасибо, — сказал Саша миролюбиво и примирительно и вышел, с известным удовольствием переживая маленькую победу справедливости.

На даче Брусковы послушали его рассказ и посмеялись.

Уже вкусно пахло чудо-пирогом, когда к веранде неожиданно приблизилась довольно унылая фигура в милицейской форме. Милиционер в помятой летней куртке, глядя поверх голов, приблизил пальцы к козырьку фуражки.

— Прошу извинения.

— Пожалуйста.

— Вот вы, гражданин в клетчатом пиджаке, случайно в магазин сегодня не заходили?

— Заходил, но не случайно. Сахар покупал.

Милиционер кивнул удовлетворенно.

— Понятно. Значит, при вас конфликт произошел?

— Какой конфликт?

— С обвесом.

— Ну, ерунда…

— Не могу знать. Прошу, пройдемте.

— Куда?

— В магазин.

— Зачем?

— Не могу знать. Приказано пригласить.

Саша вдохнул вкусный запах пирога.

— Это обязательно?

— Приказано доставить.

Приказ доставить прозвучал жестче, чем слово «пригласить».

— Я схожу, Валерий. Какая-то формальность, видно.

Брусков поморщился.

— Вечно у нас…

— Прошу, — повторил посланец закона, и Саша подчинился, сказав: «Извините, ребята, это, наверно, быстро», — а Брусков снова поморщился, будто зуб заныл, выбил трубку о перила и поднялся следом.

— А ты куда, Валера? — спросила Марина.

— Да так, на всякий случай…

— Что же произошло? — допытывался Саша у провожатого.

— Там объяснят, — отвечал тот казенно и даже, как показалось Саше, враждебно. Во всяком случае, не так вежливо, как говорил во дворе.

— Сюда прошу! — Он взял Сашу, направившегося к входной двери, за локоть и подтолкнул к лестнице, что вела в подсобку, в подвал. На входе уже висела табличка «закрыто», хотя урочное время и не истекло.

Подвал оказался полутемным сводчатым помещением с цементным полом и рядом ящиков, закрывавших окна. У ящиков стояли трое, один в милицейской форме, в офицерских погонах и двое в клетчатых рубахах с короткими рукавами из той породы мускулистых, что называют амбалами. Оба нехорошо кривили рты.