Жюли села рядом с Питером на постель и обеими руками взялась за трубку, желая отобрать ее у брата.

— Перестань, Питер! Перестань! Ван Эффен закрыл рукой микрофон, но Жюли все равно говорила очень тихо.

— Питер, нельзя так разговаривать с полковником! Разве ты не понимаешь, что ставишь беднягу в невероятно трудное положение?

Ван Эффен посмотрел на Аннемари. Губы девушки были поджаты, она укоризненно качала головой. Было ясно, что Аннемари разделяет мнение Жюли.

— Ну почему ты не хочешь меня выслушать? Ты вчера уже пыталась вмешаться в мои дела, о которых ты ничего не знаешь. Тебе кажется, что полковник в трудном положении? Послушай, что я скажу, и ты поймешь, в каком я положении, — сказал лейтенант, обращаясь к Жюли.

Она медленно убрала руки с телефонной трубки. Девушка молча смотрела на него, и выражение ее лица было трудно понять. Ван Эффен снова взял трубку.

— Простите, полковник, что прервал вас. Жюли говорит, что я не имею права разговаривать с вами подобным образом. Она также говорит, что я ставлю вас в невероятно трудное положение. Но, к сожалению, моя сестра не знает, о чем говорит. Аннемари тоже здесь. Она согласна с Жюли, но она тоже не понимает ситуацию. Для полноты картины могу добавить, что по тому, как они обе смотрят друг на друга, можно сделать вывод, что, по их мнению, я сам не знаю, о чем говорю. Вы тоже с краю. Один я посредине. Невероятно трудное положение, говорит Жюли. Что ж, рассмотрим, что вы предлагаете.

— Допустим, я продолжаю сотрудничать с Ангелли и компанией. Вы утверждаете, что можете обеспечить мою безопасность. Во-первых, вы связаны долгом — вы считаете необходимым уведомить о происходящем королевскую семью. Вы собираетесь представить нынешнюю ситуацию как продолжение многочисленных угроз, которые члены этой семьи получили за последние месяцы. Вы окружите площадь перед дворцом замаскированными снайперами. Внутри дворца разместите антитеррористическую бригаду. Вам, видимо, не приходило в голову, что у преступников обширная сеть информаторов? Присутствие даже одного нового полицейского немедленно станет им известно. Меня предупредили, что если что-либо подобное произойдет, мои друзья-террористы сразу поймут, что донести в полицию мог только один человек — это я. Насколько я знаю, служба безопасности во дворце настолько слабая, что шпионы могут спокойно входить и выходить. Стоит вам позвонить во дворец вашей антитеррористической бригаде, даже просто любому полицейскому, и это для меня будет равносильно подписанию смертного приговора.

Ван Эффен понимал, что несколько сгущает краски, предполагая самое худшее из того, что может произойти, если его друзья-преступники узнают, кто он на самом деле. При этом он сомневался в том, что его могут разоблачить. Но сейчас было уже не до таких мелочей.

— Вы собираетесь гарантировать мою безопасность? Вы гарантируете мою смерть! К полуночи я перейду в мир иной. Подумаешь, одним лейтенантом больше, одним меньше! Велика важность, когда речь идет о соблюдении дурацких правил и инструкций.

Возможно, Жюли и Аннемари сейчас недовольны мною, но они любезно подтвердят, что я сделал все, что было в моих силах, чтобы спасти свою бедную шкуру.

Это, конечно же, самый худший вариант развития событий, и я не намерен в нем участвовать. Я тут поразмыслил во время нашего разговора и кое в чем изменил свое мнение. Вы предлагали два варианта. Один из них заканчивается увольнением, другой — тем, что я сыграю в ящик. Я еще не выжил из ума и думаю, что мне удастся найти работу, где мне не будут угрожать увольнением или смертью. Если вы пришлете одного из ваших ребят на квартиру к Жюли, я передам с ним заявление с просьбой об отставке. Я также отдам ему кассету с записью, сделанной в «Охотничьем роге» сегодня утром. Я надеюсь, что ваши друзья из университета смогут разобраться с ней и с сообщениями, записанными по телефону. Извините, полковник, но у меня нет выбора. Похоже, все возможные варианты исчерпаны. — Ван Эффен положил трубку и убрал аппарат в комод.

Когда Жюли и Аннемари присоединились к лейтенанту в гостиной, он уже сидел, расслабившись, в кресле, скрестив ноги и держа в руке рюмку с джином. Для человека, который только что принял важное решение, ван Эффен выглядел слишком беззаботно.

Жюли спросила:

— Могу я кое-что сказать?

— Конечно. По сравнению с тем, что сказал полковник и что он, несомненно, сейчас думает, твои нападки — это просто мелочи жизни.

Жюли слабо улыбнулась.

— Я еще в здравом уме. Я вовсе не намерена, как это ты галантно выразился минувшим вечером, вмешиваться не в свое дело и давать непрошеные советы. Я прошу прощения за то, что сказала в спальне. Я не знала, в какой сложной ситуации ты оказался. Однако если я повторю, что ты поставил полковника в сложное положение, ты, вероятно, скажешь, что жизнь лейтенанта ничто по сравнению с нежными чувствами полковника. Что ж, я повторяю, что прошу меня извинить, но...

— Жюли!

— Я бы не стала второй раз перед ним извиняться. Я ни на мгновение не поверила, что Питер находятся в очень сложной ситуации. Посмотри, он же с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться! — Аннемари задумчиво посмотрела на лейтенанта.

— Ты что-то не слишком активен. А я-то думала, что ты сюда перешел, чтобы написать заявление об отставке, — заметила Жюли.

Ван Эффен нахмурился, перевел взгляд на середину комнаты и сказал:

— Не помню, чтобы я это говорил.

— Это оттого, что ты и не собирался ничего писать.

— Ну-ну! Мы еще сделаем из тебя леди-детектива! Ты совершенно права, моя дорогая. Я действительно не собирался писать заявление. Как же я могу оставить дядюшку Артура одного бороться с растущей волной преступности в Амстердаме? Он же нуждается во мне!

Аннемари спросила, обращаясь к Жюли:

— Как ты думаешь, если бы я сказала ему, что он последователь Маккиавелли, он бы меня уволил или просто довел до слез?

Ван Эффен отпил немного джину.

— К счастью, я выше этого. А тебе не следует путать маккиавеллизм с дипломатией.