— Доктор! — Лиззи волновалась. — Доктор! Я вовсе не больна!

Барнс не скрыл изумления. Он решил, что чего-то не понял.

— Не больны? Зачем же я приехал?

— Вот, — произнесла Лиззи и положила на полированную поверхность стола бумажную трубочку.

Барнс развернул ее и вслух прочел:

— «Час пробил. Встреть его как полагается… — Поднес записку ближе к глазам и закончил: — Прощай, если можешь!»

Лиззи с ужасом смотрела на доктора. Он спохватился: записку не следовало читать вслух.

— Чепуха! Просто дружеская чепуха!

Барнс хотел казаться веселым. Веселье получилось грустным. «Что-то вроде юмора висельника», — мелькнуло у него. Он машинально положил записку в карман. Лиззи остановила его:

— Нет, нет! Записку вы должны вернуть! Во что бы то ни стало!

— Понимаю. — Он протянул ей клочок бумаги.

«Итак, жизнь заканчивается. Я часто грешил, думая: зачем эта бессмысленная жизнь? Когда она есть, вроде и ни к чему. Когда же ее отнимают, отнимают с гарантией, только тогда понимаешь, что это за штука — жизнь».

Когда Элеонора открыла глаза, светило солнце. Ночной разговор казался до смешного нереальным. Опа выскользнула из-под одеяла, подошла к окну и на подоконнике увидела горку пепла и потушенную сигарету. Опа и не помнила, чтобы незнакомец курил. Вчера вечером окурка тоже но было. Войдя в помор, она сразу же отметила, что он идеально прибран.

Элеонора расплатилась и вышла на улицу. Нигде не было ни одного грузовика. Она подошла к машипо, достала из сумочки ключ и увидела, что передняя дверь но заперта. Элеонора потянула ручку на себя, дворь открылась. На переднем сидоньо миссис Уайтлоу увидела глянцевую карточку, на которой типографским способом было отпечатано: «Счастливого пути!»

Ночного визитера им показалось мало. Они дали понять? залезть в машину для нас пустяки. Оставив карточку, они показали, что достаточно галантны. Нет, дело но в галантности. Они хотели отмежеваться от банальной уголовщины. Желание это было высказано и незнакомцем. Опи прямо заявляли: мы не обычная уголовная клиентура, к которой вы привыкли, мы совсем другие, и возможности у нас другие; а раз так, поймите — наши предупреждения но пустая угроза.

Дорога ровной лентой тянулась до горизонта. Встречные машины попадались редко. Вчерашний зной сменился приятной прохладой. Даже но дребезжала какая-то железяка в багажнике. «Действительно, у них неограниченные возможности. Пожелали счастливого пути — и вот, пожалуйста, все как по заказу: дорога, погода, машина…»

Дома Элеонора, быстро пришла в себя. Происшедшее все-таки не походило на реальность, реальность же казалась обнадеживающей. У нее чудная девочка. Чудная. Она так считает не потому, что это ео дочь. Нет. Просто удивительный ребенок. Ничего тут не поделаешь. Что, например, сказала Нэнси, стоило Элеоноре переступить порог? Она сказала:

— Мамуля! Неважно чувствуешь себя? У тебямешкипод глазами. К тому же грязная голова. Признавайся, давно не мыла голову? Когда у тебя чистые волосы — зрелище ух! — Девочка прильнула к Элеоноре. — Может, тебе постричься? Сейчас никто по носит длинные волосы. А мне нравится. Когда я вырасту, конгресс примет законопроект: запретить

женщинам носить короткие волосы. Пускай у мужчин будут хоть какие-то радости в жизни.

Надо же! Она сама, конечно, разработает законопроект! И проведет через конгресс! Ничего не поделаешь, дочь юриста. Не отец юрист — мать. Девочка впитала юриспруденцию еще в утробе. Джерри где-то пьянствовал с друзьями, а Элеонора сидела и зубрила, зубрила до умопомрачения. Один профессор сказал: «Напрасно стараетесь. Не тратьте времени зря. Лучше заведите себе любовника. — Возможно, оы имел в виду себя; возможно, искренне заблуждался. — Красивые женщины неспособны концентрироваться на чем-то, кроме любви». Почему же неспособны? Женщины вообще способны на все, на что способны мужчины. А вот способны ли мужчины на все, на что способны женщины, — это еще вопрос. Сколько вечеров она просидела над книгами.

— Девочка мояг— она поцеловала Нэнси в теплую ъта-кушку. — Если бы ты знала, как тяжело твоей матери. Кто мне поможет? Папа? Папа, который давным-давно не приезжал бы сюда, если бы не… Вырастешь — поймешь.

Или поможет высокий седой дядя с короткой, как выстрел, фамилией Лоу, который так преданно смотрел на нее несколько суток назад? Нет. Ни тот, ни другой не могут приниматься всерьез.

— Я совершенно одна. Пойми, малышка.

«Если бы nihil penitus comperatom foit2, они не стали бы меня шантажировать. Значит, я иду по верному пути. По профессионально верному пути. И скорее всего, по самому неверному пути в моей жизни. Я же обыкновенная женщина. Я должна принять решение без чьей-либо помощи. Важное решение. Самое важное в жизни».

— У меня только ты и больше никого. Что делать? Скажи мне, что делать? Постричься? Но монастырь с самыми высокими стенами не спасет меня. Ни от себя. Ни от них.

— Мама! — Нэнси дернула ее за рукав. — Иди! Мой голову! И сейчас же в постель. Что-то не нравишься ты мне в последнее время.

«Видишь ли, — могла бы сказать Элеонора, — тот, кто пытается пролить свет на истину, всегда здорово устает. Он встречает как в лице жертв, так и в лице преступников препятствие, мешающее выразить истину в наиболее естественном виде. Правда, остается еще очень много людей бесстрастных, ко всему равнодушных, не желающих знать правду ни в каком виде. Жертвы и преступники — лица заинтересованные, с ними советоваться бессмысленно, а равнодушные ничем не помогут, на то они и равнодушные».