Это из-за Жанны на меня нахлынуло. После нее всегда хочется думать о чем-то духовном. Искус очищения. Вполне понятное желание быть лучше, чем ты есть на самом деле.

— Они полюбят друг друга? — Наташа возвращает меня к какой-то конкретности в теме вечной любви.

— Кто они?

— Как — кто? Те двое, в машине, на пляже, под доэх-дем…

— Видишь ли, они сами не знают, полюбят ли друг друга. А ты хочешь, чтобы я знал. Откуда? Почему? За какие такие достоинства?

— Но ведь ты же…

Она умолкает. Хорошо, что поняла: я гнаю о них не больше, чем она. Вернее, больше, но не настолько, чтобы утверждать: да, полюбят. Странно: ей интереснее, полюбят ли они, чем обстоятельства преступления.

В двадцати шести из пятидесяти штатов погода летом 1980 года была признана необычной. Харт и понятия не имел об этом. Но платки так и мелькали в его руках, и он ждал: обязательно что-нибудь произойдет. Думал, безотчетное волнение — предвестник беды, а все оказалось проще, объяснимее: тепловая волна возникла в середине июня и катилась по стране, к средине июля термометры посходили с ума. Началась засуха. Фермеры жаловались: нечем поливать поля — ирригационные сооружения и системы пришли в негодность.

О диком лете Харт узнал, когда в полицию доставили несколько бедняг, скончавшихся на дорогах, среди них маленький мальчик. Он встревожился, запросил мэрию: что делать? Там помолчали; к концу бешеной недели ответили: «Ничего не сделаешь. Смертность от жары в семь раа превышает обычную».

Как они это ловко — «обычную»! Харт сам ездил по дорогам графства. Жалкое зрелище! Асфальт плавился и вспучивался, машины застревали, кто-то бросил старенький грузовик в луже пахнущего нефтью расплава. Дорожные эксперты замеряли температуру полотна: временами стрелки приборов вырывались за цифру семьдесят. Не хватало электроэнергии — всюду ревели, дрожали, жужжали кондиционеры.

Фермеры вывозили вповалку коров с раздутыми животами, забивали тысячами домашнюю птицу; во дворах курился запах нагретой неистовым солнцем крови. И это возвращало к мысли о неминуемой беде.
–

У Сола Розенталя кто-то оборвал шнур на колоколе. Под корень. Чудесные кашемировые платки, сплетенные в канатик. Пу, кому это могло понадобиться? Мальчишки, хулиганье… Сол стоял в двух шагах от колокола, у небольшого деревянного столика. На его краю сидела маленькая, довольно нахального вида птичка. Она расправила крылья и медленно спланировала на красный округлый камень.

«Как самолет, — подумал Сол, — как самолет, который выходит на цель. Даже когда такая пичуга с мизерной высоты устремляется вниз, и то смотреть неуютно». Конечно, он профессиональный пилот и видит в этом что-то свое. Ни один нормальный человек не посчитал бы птичку самолетом, а камешек — целью. Ни один не посчитал бы, а он посчитал. Для него важно, что считает он, а не так называемые нормальные люди. Смешная формулировка: нормальный человек. Может, для психиатров и понятно, о чем идет речь. Но в обиходе нормальный человек — удивительное создание. Чего только не происходит в мире. И всё творят нормальные люди. Вот что странно. К власти психически ненормальные приходят редко, как надеялся Сол Розенталь. Значит, все, что ни есть на Земле, дело рук нормальных людей.

«Ну, шнур оборвали! Черт с ним. Однако какая расширительная штука — норма. Любить и ненавидеть — норма. Красть и дарить — норма. Убивать и спасать — норма. Лгать и умирать за правду — норма. Чего там еще?» — размышлял Розенталь, когда к дому подъехал черно-белый полицейский «плимут» с красной и синей мигалками на крыше. Из него вылез Харт. Он тяжело дышал.

— Сол, думаешь о небесных кренделях? — Харт хлопнул дверцей и направился к выложенной камнем тропинке.

«Харт всю жизнь казался таким простаком, а ведь вовсе не прост. Двумя словами дал почувствовать, что имеет в виду конкретные кренделя в конкретных небесах: наши кренделя в японском небе. Думать, что рядом с тобой простачок, — непростительная глупость. Считать надо так: рядом человек, который знает, понимает и может все, что можешь ты, и к тому же еще может прикидываться простаком, чего ты-то как раз и не умеешь».

— Привет, — кивнул Сол, — что там еще случилось?

Он посторонился, пропуская Харта. У обоих были приличные животы. Разойтись на узкой каменной тропинке было не легко.

— Парень в машине подождет? — спросил Сол, как будто ему было не все равно.

— Подождет. Чего ему делать?

Они уселись за стол под всепрощающим взглядом покойной супруги Сола.

— Профессия полицейского состоит из ждать плюс догонять. В такой примерно пропорции: девяносто девять процентов ожидания и один процент погони. Вот и все ремесло. Слушай, — Харт потянулся, — налей пивца. У тебя наше?

Сол исчез и появился через минуту с корзиной, полной пивных банок.

— Впечатляет, — одобрил Харт. — Пожрать чего-нибудь есть? Ты готовишь лучше моей негритянки.

Сол похлопал по животу:

— С нашими загашниками жрать под пиво — преступление!

— Думаешь?

Харт посмотрел на свой живот, вспомнил Элеонору Уайтлоу, и ему стало неловко. Распустился, факт. А что осталось в жизни? Что другое? Холодное пиво. Вкусная еда. Пострелять чуть-чуть. Отловить пару неудачников. Что еще? С животом, без живота — все едино. Если бы он стал ухаживать за Элеонорой, будь у него три живота, не будь у него живота вообще, все равно ничего не изменилось бы. Как сказала много лет назад одна курва, по которой он сох: «Ты не моя группа крови, вот что, старик. Хоть тресни, а группа крови не моя…» Роман не состоялся.