Саттри высунул со шконки голову. Мистер Кэллахэн? переспросил он.

Слышал же, что он сказал.

Ого себе, произнес Саттри, снова укладываясь.

Кэллахэн ухмыльнулся во весь щербатый рот.

У мистера Кэллахэна тут большой вес, сказал Саттри. Спроси у него, может ли он помочь тебе чем-нибудь.

Чем помочь?

Он хочет из кухни убраться. Считает, что посуду мыть ниже его достоинства.

Геенна клятая, дружочек. Да у тебя лучшая работа во всем заведении.

Мне не нравится, угрюмо ответил Хэррогейт. Меня заставляют вкалывать с кодлой старых увечных ебил и не знаю что.

Особенно в живопырке для вертухаев, сказал Кэллахэн.

Для вертухаев? Черт бы драл, произнес Саттри.

Это ему пообещали, сказал Кэллахэн. Ему, видать, не нравится стейк с подливой. Ветчина. Яичница каждое утро.

Обосраться, сказал Хэррогейт.

Это правда, сказал Саттри.

Черт, Саттри, да не хочу я быть никаким клятым судомоем. Мне надо вставать в четыре поутру.

Ага. А мы тут спим до полшестого.

Тебе зато днем можно хуй пинать, сказал Кэллахэн.

Да только мы не заканчиваем аж до семи вечера.

Ну, если не хочешь работать в живопырке для вертухаев, попроси, чтоб тебя снова на грузовики перевели.

А если скажут нет?

Скажи да.

Что тогда будет? Наверно, пропишут тебе по первое число.

Ничего не пропишут. Правда, Рыжий?

Не-е. Сунут в яму. Если только совсем говниться не станешь. А то отправишься в ящик.

Ну туда-то меня и отправили. А это что?

Просто бетонный ящик фута четыре на четыре.

Ты там когда-нибудь бывал, Саттри?

Нет. Но ты разговариваешь с тем, кто бывал.

А за что вас туда сунули, мистер Кэллахэн?

Ай, да вертухайчику нашлепал.

Он шлепнул так, что у того позвонок в шее выбило, сказал Саттри.

Черт бы драл, сказал Хэррогейт. Когда это было?

Когда это было, Рыжий? Два года назад?

Что-то вроде.

Геенна клятая, а вы тут уже сколько, мистер Кэллахэн?

То было по другому делу, сказал Саттри. Он то тут, то нет.

Жрать не дают ничего, один хлеб с водой, сказал Кэллахэн. В ящике там вот так.

Тебе, наверно, живопырка для вертухаев больше ящика понравится.

Не стану я больше никаких чертовых тарелок мыть.

Что ж, сказал Саттри, дело твое.

Мое и есть, сказал Хэррогейт.

Мне кажется, ты мозги свои, жопка кроличья, совсем растерял, сказал Кэллахэн.

Может, и так. Но я вам одно скажу. Если я когда отсюда выберусь, я, как срать дать, сюда больше не вернусь.

Похоже, Бромо так тоже в тот раз говорил.

Бромо это кто?

Старик один. Он тут наездами с девятьсот тридцать шестого.

А сидел и того раньше, сказал Кэллахэн. Перед тем, как этот работный дом построили, он был в другом.

Что ж, сказал Хэррогейт. Его дело.

Саттри ухмыльнулся. Его дело, сказал он.

Преступленья полуночного объездчика арбузов преследовали его, как это бывает со всеми преступленьями. Правда о его проделках подошла впотьмах к двери и поднялась по лестнице. Наутро сидельцы уже видели этого полудурка в новом свете. По локти в моечной воде и увенчанный паром, он наблюдал, как они гуськом тянутся через кухню со своими тарелками галет и подливы, кивая, показывая пальцами. Он улыбался в ответ. В тот вечер его видели опять – утопшего в своем испятнанном и бесформенном наряде. Казалось, он весь день даже не шевельнулся, да и стопа кастрюль не уменьшилась. После ужина его к ним вернули: он прижимал к груди одеяло.

Что ж, произнес Саттри, вернулся?

Угу.

Что случилось.

Я им сказал, что хватит мне с ними ебстись. Если им судомой нужен, пускай загонят кого-нибудь другого, потому что я не он.

И что ответили.

Спросили, хочу ли я быть коридорным разносчиком. Говорили, можно несколько долларов зашибить, если продавать кофе.

Несколько долларов в год.

Я так и прикинул. Сказал им, что никакой херни с коридорными не хочу.

И что потом было?

Ничего. Меня просто наверх отправили.

Он стоял, а его крысиное личико как бы самодовольно щерилось. Саттри покачал головой.

Вон он, окликнул Кэллахэн.

Арбузник.

Тыквы там вроде были, нет?

Тыквы? Божеправедный.

Ага, выпевал Кэллахэн, как откинемся, так откроем фруктовый ларек, а при нем бардак.

Хэррогейт нервно улыбнулся.

Кэллахэн набрасывал им портрет своего борделя. Арбузы в черном неглиже.

Смотри, чтоб черномазые не услышали.

Черномазые скорей всего тя линчуют.